© Калбазов К. Г., 2018

© Художественное оформление, «Издательство Альфа-книга», 2018

— Коротким — коли!

— Ху!

С шумным выдохом шеренга новобранцев выбросила вперед винтовки с прикрепленными тесаками, сверкнувшими на солнце отточенной сталью.

— Длинным — коли!

Десятник выкрикивает команды, задавая быстрый темп, так что и дух некогда перевести. Продолжается это уже почти полчаса. На грязных от пыли лицах его подчиненных пролегли борозды от скатывающихся капель пота. Кителя полевой формы под мышками и на спине темнеют мокрыми пятнами.

Вот только приказы здесь лучше выполнять быстро, четко и своевременно. Иначе можно пожалеть о том, что вообще народился на свет божий, и вот это издевательство покажется детской забавой. Поэтому солдаты стараются изо всех сил, вкладывая в каждый удар рвение и все умение, какое только у них есть. А ведь это, по сути, лишь разминка.

Бойцы делают дружный шаг вперед, припадая на левую ногу и выбрасывая винтовки в попытке достать воображаемого противника.

— Ху! — вторят они своим движениям.

— Прикладом — бей!

Подшаг. Винтовка описывает дугу и обрушивается на невидимого противника сверху и сбоку. Туда, где должно находиться основание шеи.

— Ху!

— Снова — бей!

Выбросить винтовку вперед и вверх, нанося удар затыльником приклада в голову.

— Ху!

— Сверху — руби!

Подшаг. И снова по дуге, слева направо. Так, словно одним махом срубаешь топором молодое деревце.

— Ху!

— Обратно — руби!

И снова винтовка пошла по дуге с подшагом. Но в обратном направлении. Тесак со свистом вспарывает воздух, взрезая мнимого ворога отточенной сталью.

— Ху!

— Толчком — бей!

Двинуть винтовкой перед собой, словно отбрасываешь от себя врага, оказавшегося в непосредственной близости, чтобы разорвать дистанцию.

— Ху!

— Коротким — коли!

И все повторяется снова. И снова. И снова. Как любит говаривать сержант — тяжело в ученье, легко в бою. Бог весть. Может, и врет. Но сил уже больше никаких изнывать на плацу! Уж лучше в бой! Надоело все хуже горькой редьки. Вот пусти их сейчас на шведа, да какие там штыки и приклады — зубами рвать будут!

А пока… Учения продолжились. Вскоре с небольшого плаца десяток переместился на полосу штыкового боя. Первым в строю переводить дух некогда, и они с ходу приступают к работе. А вот последующим достается короткая передышка, от нескольких секунд до полуминуты. Тут три одинаковых и стандартных полосы для дружины боярина Карпова. По одной на каждый десяток.

Занятия по штыковому бою были ежедневными, с понедельника по пятницу. В субботу банно-хозяйственный день. Солдаты отдраивали казарму, мылись в бане, обстирывали и обшивали себя.

В воскресенье предоставлялись увольнительные, и они могли отдохнуть за пределами военного городка. И даже навестить родных, если успевали обернуться за день. Тем, у кого близкие находились слишком далеко, предоставлялось сразу два дня. Тут не двадцать первый век, и отношение к родным и семье особенное. Поэтому Иван не собирался лишать своих солдат общения с близкими. Тем и без того есть за что его ненавидеть. Незачем излишне нагнетать.

Тренажеры не были детищем Ивана. Он лишь предложил общую концепцию. Дальше за дело взялся Митя, его младший брат, со своими друзьями и соратниками. Ну и сержанты, уже наработавшие практический опыт, кое-что подсказали. С виду конструкция получилась простая и незатейливая. Но на деле являлась весьма сложным продуктом.

Чучело, обложенное вязанками камыша или соломы, закреплено на пружине. Это придавало ему подвижность и усложняло процесс избиения уже после первого удара. Не добавляло простоты и то, что оно установлено на тележке, откатывавшейся от атакующего ее солдата после каждого нанесенного удара или укола. Ну и крутилось это чудо вокруг своей оси, размахивая сразу восьмью конечностями с интересными сюрпризами. Прилетит эдакий — не возрадуешься.

Перед началом атаки предстояло отбить шест, имитирующий то ли пику, то ли штык ружья противника. Без разницы. Главное, что штука весьма увесистая и сама собой в сторону не отвалится. А вот чучело — то наоборот, откатывалось с поразительной легкостью. Впрочем, к окончанию занятий его все одно измочаливали в труху. Нестроевым с завидной регулярностью приходилось реанимировать тренажер.

После того как сливали положенную бочку пота на полосе штыкового боя, переходили к практическим занятиям. Ага. То, что было прежде, — это цветочки. Невидимый противник не может тебе причинить вреда по определению. Чучело, конечно, лягается, но все одно просчитать, куда оно двинет в очередной раз, не так чтобы и сложно.

А вот когда напротив тебя человек, решительно не желающий, чтобы его отдубасили, то все становится куда интереснее и неприятнее. Бить же можно только в полную силу и никак иначе. Пожалеешь, схалтуришь — и десятники с сержантом с тебя три шкуры сдерут. Потому как ты этим самым подкладываешь свинью и себе, и тому, кого пожалел.

Наука воинская в дружине Карпова вбивается через труд и боль. Вот так. И никакой романтики, которая обуревала новобранцев, большинство из которых были молодыми парнями. Да и зрелые мужики в наивности своей не больно далеко ушли.

— Господин сержант, дозвольте вопрос? — поднимаясь на ноги и отплевываясь от пыли, забившей рот, обратился мужик лет тридцати.

— Спрашивай, — разрешил парень лет на пять младше его.

— А к чему мы столько учимся штыком да тесаками ворочать? И без них, с голыми руками, всем, что под руку подвернется? Ить в дружине боярина все пальбой решается. И припасу огненного всегда в избытке.

— Взво-од! Прекратить занятие! — И когда все замерли, внимая начальству, начал отвечать, чтобы всяк услышал: — Значит, спрашиваешь, к чему учимся драться в рукопашной с оружием и без? Разъясняю. На тот случай, если у вас вдруг не окажется зарядов. А случиться такое может. Как и то, что вам некогда будет перезаряжать винтовку. И такое бывает. Когда брали Нарву, конкретно нашему взводу это очень пригодилось на улицах города. А лично мне спасло жизнь. Еще вопросы есть?

— Никак нет, — за всех ответил давешний мужик.

— Тогда продолжить занятия.

И снова скрестились шесты с прикрепленными на концах валиками, имитирующими штык и приклад. Убить таким оружием проблематично, а вот огреть от души или вышибить дух очень даже возможно. Поэтому бойцы, валяющиеся на земле, корчась от боли, вовсе не редкость. Угу. Про жалость на учениях уж говорилось.

Наконец занятия закончились. Но только не мучения. Казалось бы, можно расслабиться. Ведь идут в казарму, где поставят винтовки в пирамиду, приведут себя в порядок и отправятся на обед. Но сержант решил иначе.

Мысленно простонав, солдаты поспешили выполнить команду. Подтянулись, вскинули подбородки и пошли четким строевым шагом, вздымая сапогами пыль. Сто двадцать шагов в минуту. Ни единым больше. Ни единым меньше. За два месяца в них это уже вбили намертво. Более того, они даже в увольнении ходят, расправив плечи. Велика сила муштры.

— Агап, чего это ты так глядел на капитана Рыбина? — тихо спросил Дмитрий у младшего брата.

Угу. Было такое дело. Занятия посетил командир роты лешаков. Единственное подразделение, которое несло потери даже в мирное время. Случались они редко, но все же имели место. Кого-то ранило. Кто-то богу душу отдал. Правда, и жили они куда веселее иных. Жалованье вдвое против обычного. Плюс военные трофеи, коими они распоряжались по своему усмотрению.

К примеру, в том бою у шлюза взвод лешаков одних лошадей взял около трех десятков. Остальные частью были убиты, другие ранены и их добили, а третьи разбежались. И сколько это выходило на круг, Дмитрий даже считать не брался. Эти бойцы перешли через границу, ведя в связке лошадей с тюками трофеев.

— Не глядел я ни на кого, — тут же открестился средний из братьев Дорохиных.

— Не ври, — надавил старший.

— Да не вру я.

— А он прошение подал о переводе в разведку, а его, вишь, сразу в лешаки сосватали, — не выдержал один из сослуживцев.

— Это как так? — вскинулся Дмитрий и даже на мгновение замер на месте.

— Да помолчите вы, бестолочи, — заставляя продолжить движение, толкнул его в спину сослуживец, явно настроенный решительно.

Впрочем, имелись причины для подобного поведения. Вот не было у него желания страдать из-за чьей-то чрезмерной болтливости.

— Потом языками почешете, не ровен час, начальство приметит, — поддержал другой сослуживец.

Угу. Замечание вовсе не лишено смысла. Сержант и десятники страсть как не любят, когда кто-то нарушает эту самую, как ее… Ага. Дисциплину. Как один провинится, так обязательно весь десяток бегает, прыгает, таскает да наизнанку выворачивается. А то и целому взводу достается. Это у них называется «один за всех и все за одного». Но пока чаще получается: один нагадил, а все подтираются. А чтобы один за всех, такого еще не бывало…

— Господин капитан, рядовой третьего взвода второго десятка Агап Дорохин, дозвольте обратиться! — Парень замер, едва войдя в канцелярию командира роты и закрыв за собой дверь.

Рука вскинута к обрезу кепки. Вытянут в струнку. Не косая сажень в плечах, но и далеко не плюгав. Подтянут, опрятен, вид молодцеватый. Вот только взгляд все время съезжает на гостя.

Вообще-то Рыбин набирал себе пополнение строго из разведвзводов, созданных в каждом полку. Там парни уже успевали нахвататься кое-какого специфического опыта, ну и комплектовались взводы отборными бойцами из линейных частей. Вот лучших из лучших, да еще и сугубо на добровольной основе, и отбирали в лешаки. Как, впрочем, и в разведчики. Много у них общего. Отличия только в самой службе. Как уже говорилось, лешакам и в мирное время покоя не было.

— А чего это ты по имени представляешься? — спросил Рыбин.

— Так двое нас Дорохиных. Братья мы, и оба в одном десятке, — пояснил Агап.

— О как. Тогда понятно. — Удовлетворив любопытство, командир лешаков откинулся на спинку стула, потеряв к рядовому всяческий интерес.

— Ну, чего замер как истукан? — окинул его взглядом капитан Горский.

— Так это… — начал было и тут же запнулся парень.

— Чего ты тут мямлишь? Толком сказывай, — подбодрил его командир роты.

— Ну, я это… Вещички-то собирать?

— Какие вещички?

— Ну, я это… Я ить прошение подавал о переводе в разведку.

— Ага. Вот теперь понял. То есть ты решил, что настолько хорош, что тебя сразу в лешаки заберут. Нет, ну как же они, бедолаги, без вот такой подмоги! Григорий Семенович, ить вам без него никак.

— Ты, Сильвестр Петрович, меня в свои ротные дела не мешай. А что до моих, то, слава тебе господи, в роте вакансий нет. А то ведь сам ведаешь, как они появляются.

— Ведаю. Дневальный!

— Я, господин капитан! — В канцелярию тут же вбежал дежуривший солдат.

— Сержанта Родионова ко мне.

— Слушаюсь.

Рыбин глянул на часы, висевшие на стене, и недовольно скривился, словно отведал клюквенного сока.

— Сильвестр Петрович, мы идем или как? — посмотрел он на капитана Горского.

— Да погоди уж. Не видишь, нужно вразумить заблудшую овцу.

— А что, парень, небось хорош в учебе, коли решил, что я непременно за тобой пожаловал?

— Негоже мне о себе сказывать, — понурился Агап.

Он окончательно понял, что выпросил себе на голову целую кучу неприятностей. И за куда меньшее, чем обращение к командиру роты не по команде, стирают на плацу нещадно. В солдат буквально вколачивают основы порядка и дисциплины. Но вот показалось ему, что свершилось, и не утерпел. Оно так бывает: когда очень чего-то хочешь, то непременно начинаешь в это верить.

— Из лучших будет в новом пополнении, — между тем ответил Горский.

При этих словах Агапу порадоваться бы. Не всякому удается услышать такую похвалу из уст капитана. Но… Вот не хотелось бы слышать ее именно так-то.

— А скажи-ка, братец, чего это ты вдруг возжелал податься в лешаки? — поинтересовался Рыбин.

— Видел, как они малым числом сошлись с ротой драгун. И вообще, слышал много всего чудного, — шмыгнув носом, пробурчал парень.

— И? — приподнял бровь командир лешаков.

— Воем таким стать хочу, — а вот теперь тяжкий вздох.

— Господин капитан, командир третьего взвода сержант Родионов по вашему приказанию прибыл, — войдя в канцелярию, доложил командир Агапа.

Парень покосился в его сторону и, встретившись взглядом, вновь тяжко вздохнул. Вот и горюшко его заявилось. Что-то теперь будет…

— Вот что, сержант, рядовому Дорохину за обращение не по команде два наряда вне очереди.

— Слушаюсь! — Родионов поднял руку к козырьку.

— Да, Аркадий Иванович, увольнения его не лишай. Глупость глупостью, но право на побывку он своим усердием и потом заработал.

— Слушаюсь, господин капитан.

— Все, забирай свое чудо.

Едва вышли из канцелярии, как сержант отвел парня в сторону. Странное дело. Обычно в таких случаях Родионов не рассусоливал. Строил взвод и объявлял взыскание. Да еще тут же претворял наказание в жизнь. Хотя чего спешить? Сейчас что-нибудь удумает.

Подумаешь, капитан сказал не лишать увольнения. Это ведь за обращение не по команде. А тут ведь дело какое. Был бы человек, а наказание сыщется. Уж у сержантов с этим не заржавеет. Не за то, так за другое. Вот и получится, что и приказ выполнил, и умника, из-за которого получил выволочку, наказал.

Но если по правде, то выволочку сержанту капитан не устраивал. Никто не упомнит, чтобы офицеры наказывали сержантов и десятников. Даже худого выговора им никогда не делали. Солдаты вообще были уверены, что сержантам ничего не будет, хоть прибей они подчиненного насмерть.

— Ну, сказывай, за каким лядом поперся к капитану?

— Капитан Рыбин… он ить и на полосе штыкового боя был… А я, значит, прошение…

— Ясно. Что, так хочется в лешаки?

— Да хоть в разведку. Но в лешаки…

— Бестолочь ты младая, вот что я тебе скажу. Ладно. От себя ничего добавлять тебе не стану. Но на будущее учти. Ранее чем через полгода службы и думать нечего, чтобы попасть в разведку. Да и то коли будут места. А уж о лешаках и вовсе промолчу. Туда не раньше полугода уж в разведке. И еще. Ты в голове своей держи, что прошение тобой подано. Напоминать о том не стоит. В разведку-то берут добровольцев, да только просись — не просись, а новобранцев они набирают сами. И из кого выбрать, у них есть. Уяснил?

— Уяснил.

— Вот и ладушки. Пойдем тогда получать заслуженную награду.

Не сказать, что тащить внеочередные наряды — такое веселое занятие. Ну да сам дурак. И что это на него нашло? Куда горше пришлось со старшим братом. Не гляди, что разница всего-то год. Он старший, и весь тут сказ. И по поводу блажи Агапа Дмитрий высказался однозначно. Нечего ерундой маяться.

И плевать, что жалованье там выше. В разведку и лешаки записывались минимум на пять лет. И жениться в течение этого срока им было запрещено. А вот сгинуть там проще простого. Поговаривают, как швед в Новгород припожаловал, так и полковые разведчики начали хаживать к нему в гости. Да только те не больно-то и рады. А потому встречали горячо, свинцом да сталью.

Ладно еще идти служить в дружину. Тут и выбора, по сути, нет, и дело это в прибыток обернется. Потому как жалованье солдату полагалось нешуточное. И всего-то слить бочку пота. Чай, в поле и поболее надрываться приходилось. А вот так, костлявую дразнить… Шалишь!..

В первый же день, как пересекли псковскую границу, их всех провели через две палатки, над которыми развевались белые флаги с красными православными крестами. Отдельно баб и мужиков. Там оказались лекари, которые заставили всех без исключения раздеться.

Убедившись, что никто не принес никакую болячку, всем сделали прививку. Оно, конечно, народ не желал ничего делать. Но разговор был коротким. Либо прививаешься от оспы и получаешь двадцать пять копеек. Либо вот тебе Бог, а вот порог. Угу. После того как наблюдали столбы дыма от сгоревших деревенек да наслушались рассказов беглецов, возвращаться особого желания не возникло.

Вот только, как выяснилось, это еще не все. Всяк мужик от восемнадцати и до сорока годочков должен записываться в солдаты. Поначалу-то народ наотрез отказался. Но доводы опять были весьма убедительные. Солдат брали на полный котловой и имущественный кошт. А кроме того, выплачивалось годовое жалованье в размере десяти рублей восьмидесяти копеек.

Большая сумма для крестьянской семьи. Да что там — огромная. Не всякий земельный надел мог принести такую прибыль. На такие деньги семья могла прожить год, не испытывая нужды.

Опять же, близких никто не собирался выбрасывать на улицу. Всем предоставлялся дом с огородом. Выделялись клин пахотной земли, сенокос, выпас, инвентарь, лошадь, семена и корова. Не бесплатно, само собой. Но выплатить ту задолженность можно в рассрочку, за несколько лет. И служба в дружине — хорошее в том подспорье.

Поползли разговоры о том, что их хотят загнать в долги и похолопить. Но людишки боярина не дремали. Ходили, разъясняли, что это не так. Мол, есть солдатское жалованье, которое легко покроет проживание семьи в течение года. Инвентарь и лошадь с семенами можно не брать. Ну проживут близкие как-нибудь год на служилую деньгу. А там и хозяин вернется.

Да только глупость это все. В Пскове нынче житье совсем иное. В свою пору можно землицу пахать, а в межсезонье — отхожим промыслом пробавляться. Они-то, чай, теперь не новгородцы. Стало быть, могут болотную руду добывать и сдавать на плавильный завод. Тем приработком уж сколько крестьянских семей из кабалы вынулось.

Словом, убедительно речи звучали. И верить хотелось в лучшую долю. А главное, сами люди говорили о том, как все пригоже устроено в землях боярина Карпова и как он ратует за то, чтобы по всей Псковской земле такие порядки установились. Но ведь им-то предлагали осесть именно на его землях. Признаться, выбор не особо велик. Либо так, либо возвращаться под шведа. Некуда им деваться. Нигде их не ждут. Так что надо устраиваться.

Снег падал крупными хлопьями, оседая на одежде и повисая на ресницах. И это хорошо. Конечно, Милоша больше устроила бы метель. Но и так неплохо. Следы завалит с гарантией. И даже, возможно, быстрее, чем при метели. Зато ожидание не такое уж тягостное. В смысле ждать всегда тяжко, и уж тем более для его горячей натуры. Но хотя бы не холодно, и то в радость.

Еще бы появился тот, кого они поджидают уже не первый день. Им было известно только то, что на днях он должен выехать в свои владения. Все. Дальше — ждать. Никак иначе заранее их предупредить не могли. Но если раньше можно было коротать время у костерка, полагаясь на наблюдателей, то сегодня это невозможно. Из-за обильного снегопада видимость из рук вон плохая, а потому заблаговременно путников не приметить.

Та-ак. Кажется, кто-то появился на дороге. И это хорошо. Неужели удача им улыбнулась спустя какой-то час, после того как они заняли свои позиции в засаде? Милош осмотрел весь свой богатый арсенал. Переглянулся с помощником, Радославом. Тот ощерился хищной улыбкой. Все они уже изрядно устали торчать в этом клятом лесу.

А вот и передовой дозор. Пара всадников едет в отдалении, всматриваясь в голый подлесок и покрытые снегом лапы елей. Нормальная практика. Хотя, признаться, лихой народец в округе повывели почти под корень. И нужды особой здешние жители в последние годы не ведают. Не с чего подаваться в леса и на большую дорогу.

Благостные места приманивают всяких отбросов извне, но их тут регулярно отлавливают. Вроде о своей земле заботятся, а получается, и о соседях заботу имеют.

Итак, передовой дозор. Хм. А вот всадники Милошу не понравились. Нет, они не вызывали опасений. Тут другое. Одежда на них разная. Теплые полушубки. Да и оружие. Милош отчетливо рассмотрел, что в руках у них обычные мушкеты. Хорошей выделки, это он видел и на расстоянии, но все же обычные.

Ага. А вот и обоз показался. Жаль. Купеческий караван. Его отряду эта дичь на один зуб, и взять можно преизрядно. Местные ремесленники и мануфактуры выделывают товары как дорогие, так и пользующиеся повышенным спросом. Но… В любое другое время, только не сегодня. Купца-то взять не проблема. Уйти же с награбленным куда сложнее. Тут дело такое. Коли уж сунулся сюда, то добыча не должна тебя обременять при бегстве. А бежать придется со всей поспешностью.

Милош вновь посмотрел на Радослава и отрицательно покачал головой. Тот кивнул в знак понимания и, демонстративно вздохнув, устроился поудобнее, вновь погружаясь в полудрему. Хорошо ему. Может вот так часами сидеть в ожидании. Насчет остального отряда никакого беспокойства. Строго-настрого оговорено, что первый выстрел за командиром. Поэтому пропустили торговца, ничем себя не выдав. Удовлетворенно хмыкнув, Милош вновь собрал всю волю в кулак в ожидании своего часа.

Он был выходцем из старинного и некогда богатого рода польских магнатов. Тот не принадлежал к самым крупным, но все же обладал обширными владениями. И на службе у Шиманских состояло до двух сотен клиентов[4]. Но, как часто это бывает, одна паршивая овца сумела уничтожить и разбазарить все, что было нажито многими поколениями предков. И этой овцой был его дед.

Уже отцу Милоша пришлось настолько туго, что он сам был вынужден податься в клиенты одного из магнатских родов. Если бы не коллегиумы иезуитов, Милош так и не получил бы никакого иного образования, кроме воинской науки от родителя. Но, слава господу, орден уже давно и прочно пустил корни в Речи Посполитой.

Несмотря на нужду, мальчик сумел закончить не только Вильненский коллегиум, но и университет. Еще в самом начале на него обратил внимание ректор, и к окончанию курса юноша оказался в числе испытуемых[5] братства Иисуса. Затем он был включен в число студентов университета, где прошел следующую ступень, схоластику[6]. На сегодняшний день он являлся одним из светских коадъюторов[7] ордена.

Призвания к служению Господу Милош в себе не приметил. Как, впрочем, не заметили этого и старшие братья. Зато из него получился великолепный боец. Ордену нужны не только монахи и проповедники, но и те, кто способен нести волю божью на острие клинка.

И за прошедшие годы Милош сумел доказать, что является ярым поборником истинной веры. Многие еретики нашли свой конец от его руки, направляемой Господом и во имя Иисуса Христа. Вот и сегодня он здесь для того, чтобы исполнить его волю.

Девять лет назад, в декабре одна тысяча шестьсот девяносто второго года, в своем доме был убит ректор Вильненского университета Петрас Раудис. Не сказать, что он был дорог Милошу. Разумеется, он знал профессора, но именно как руководителя университета. Вот если бы это был прежний ректор, тогда дело иное. В этом случае Шиманскому не понадобилось бы ничьего благословения или приказа. Он сам нашел бы и покарал того, кто посмел поднять руку на человека, изменившего жизнь шляхтича.

Разумеется, он готов мстить за смерь собрата. Иначе и быть не может. Но в этом случае вступает в силу жесткая дисциплина. Что бы там ни говорили об иезуитах, но братья не могут казнить любого по своему усмотрению. А потому, коль скоро это не личное, то следовало дождаться решения старших братьев. Опять же, Шиманский только месяц назад узнал, кто именно повинен в смерти ректора.

Вот только приказ, полученный лично от провинциала, звучал совершенно однозначно. Боярин Карпов должен быть схвачен и доставлен в Варшаву. И лишь в самом крайнем случае, в безвыходной ситуации, шляхтичу было приказано умертвить его. Но до того, пусть даже придется положить всех людей, что он наймет, этого псковского выскочку нельзя даже ранить.

Конечно, без боя он не сдастся. А тогда уж произойти может все что угодно. Но в этом случае последует тщательное разбирательство. И Милош был на этот счет предупрежден самым строжайшим образом. Пусть ему и невдомек, с чем это связано, Шиманский намеревался в точности выполнить приказ провинциала.

Так. Опять появились всадники. Из-за обильного снегопада слышимость никакая. Скрадываемый топот копыт, всхрапывание лошадей и позвякивание уздечки удается расслышать, когда они проезжают мимо его позиции. Впрочем, это без разницы.

Лицо Милоша, с длинными усами и заросшее щетиной, приобрело довольное выражение. Наконец-то! Это они. Без сомнений. Дружинников Карпова отличает как одинаковая экипировка, так и единообразная форма. Но главное, она не похожа ни на что, виденное шляхтичем ранее.

Еще немного, и вслед за передовым дозором появляется сам боярин в сопровождении небольшого эскорта. Все верно. Нечего ему опасаться на Псковской земле. Он тут считает себя полновластным хозяином. Что, по сути, правда. Еще бы. Самая большая казна, обширные владения, крупное производство, великая княгиня под боком, всеобъемлющая любовь черни и ореол славы.

Медленно, так чтобы не выдать себя движением, Милош сбросил кусок парусины, предохраняющий замок мушкета от влаги. Мысленно помолился, чтобы не случилось осечки, чему способствовал как мороз, так и снегопад. Прицелился. Он стреляет первым. Остальные включаются в дело только после него.

Выстрел! Взор застило облачко порохового дыма и белой взвеси от осыпавшегося с ветвей снега. Но, даже лишившись обзора, он точно знает, что попал туда, куда и целился. Об этом возвещает испуганное и полное боли ржание лошади. Вслед раздается нестройный залп трех десятков мушкетов. Ну или около того. Осечки просто неизбежны. Однако радует, что случилось их немного.

О чем только не подумаешь, пока вскакиваешь на ноги, выхватывая саблю и пистоль. Не больше четырех ударов сердца, а сколько разных мыслей.

— Вперед, пся крев!!! В атаку!!!

Он бежит, проваливаясь в снег чуть не по колено, но тем не менее достаточно быстро, чтобы очень скоро очутиться на дороге. Одновременно с этим шляхтич успевает оценить причиненный ими ущерб. Тот весьма серьезен, но все же из девяти всадников в седле остаются двое. Еще один вместе с боярином лишился лошади и уже стреляет в нападающих, будучи на земле.

Сам Карпов цел. Милош видит, как он вскидывает свой пистоль и стреляет прямо в него. Шиманского спасает лишь то, что в запале его обгоняет один из нанятых им шляхтичей. Поймав свинцовый гостинец, он переломился в поясе и сунулся лицом в снег.

В ответ Милош вскинул пистоль и выстрелил. Нет. Не в Карпова, а в солдата, что подскакал к боярину, чтобы уступить ему свою лошадь. И выстрел более чем удачен. Всадник скатывается вбок и повисает в стремени со стороны Карпова. Животное прикрыло самого Милоша, а тело убитого не позволяет боярину вскочить в седло. Заминка недолгая. Но тут ведь дорога каждая секунда. Тем более что нападающие и не думают останавливаться. Поэтому боярин продолжает палить из своего магазинного пистоля.

Прежде чем выбежать на дорогу, Шиманский успевает убрать один пистоль и вооружиться другим. И в этот момент раздается выстрел справа, а рядом с ним вжикает смертоносный свинец. Всадник из той пары, что прошла передовым дозором, стреляет прямо из седла, но взять точный прицел на скаку, да еще и в условиях боя, задача далеко не простая. Она требует не только мастерства, но и хладнокровия.

Шиманскому достает и того и другого. Он вскидывает пистоль и нажимает на спуск. Удар курка о кресало. Мысленная молитва. Вспышка пороха на полке. И краткий миг спустя — выстрел! Набегающий всадник нелепо взмахнул руками и откинулся на круп лошади.

Второй так же стреляет. Но не в Милоша, а в другого шляхтича. И оказывается достаточно точен. Раненый с громким болезненным вскриком падает в снег и продолжает подвывать, мелко суча ногами. Казалось бы, все. Карабин разряжен. Но нет. Всадник стреляет снова. И Шиманского спасает только то, что он припал на колено. Пуля сносит шапку, и голову тут же обжигает холодом. Хм. А может, и не холодом. Очень может быть, что это страх.

Шляхтич готов встретить противника своим клинком. Ему не впервой выходить пешим против всадника. Вот только тот и не собирается тянуть из ножен свою саблю. Вместо этого он осадил лошадь и вновь взводит курок. И противопоставить в этой ситуации ему попросту нечего.

Выстрел! Всадник тут же скатывается вбок, а Радослав, помощник Милоша, уже отбрасывает разряженный пистоль и бросается в атаку на боярина. Тот успел расстрелять все заряды в своем магазинном пистоле. Испуганная лошадь вырвалась из его рук и умчалась прочь.

Сам Карпов уже встретил первого из наседавших на него четким, выверенным и смертоносным ударом сабли. Хм. Странно. Милош точно помнил, как характеризовал боярина секретарь провинциала. Отличный стрелок и посредственный фехтовальщик. Но то, что видит Шиманский, никак не назвать посредственностью. Впрочем, за прошедшие годы небесталанный человек вполне мог научиться владеть клинком на хорошем уровне. Даже чтобы успешно противостоять потомственному шляхтичу.

— Живым! Брать только живым, пся крев! — видя, как на боярина наседают сразу трое рассвирепевших шляхтичей, выкрикнул Милош.

А потом и сам ринулся в атаку. А хорош боярин. Еще малость, и… Недолго же довелось Шиманскому походить в должниках у Радослава. Подставь он свой клинок мгновением позже, и отточенная сталь разрубила бы голову помощника, как тыкву. Попытка выбить саблю прошла безрезультатно. Еще одна…

А вот в ней необходимость отпала. Сзади к боярину подобрался-таки один из шляхтичей и врезал рукоятью кинжала по загривку. Карпов как-то сразу обмяк и изломанной куклой сложился у ног своих недругов. И едва не лишился жизни. Уж больно осерчал один из наемников. Но его клинок тут же был отбит Милошем.

— Стоять! Ты что, приказ не слышал, пся крев?!

— Он Стояна…

— Молчать! Вы все знали, на что соглашались. Обиходить раненых. Поторапливайтесь, пся крев!

Боярина решил вязать самолично. Вот не хотелось, чтобы успех обернулся провалом. Уж больно дорого дался пленник его отряду. И без разницы, что тут сборная солянка. Практически весь он состоял из небольших групп по четыре-пять человек. И уж они-то друг другу давно не были чужими.

Закончив вязать, взялся за изучение трофеев. Магазинные пистоли и такие же карабины. Если по-честному, то так себе добыча. Конечно, можно продать богатому магнату. Но простому шляхтичу оно ни к чему. Заряды тут особые, само оружие без кресала и кремня. Только курок.

Милош слышал о таком. Но также знал и то, что заряды к нему по весу серебра. Но и храниться могут хоть двадцать лет кряду. И воды не боятся. В бочку с водой бросишь на год, а потом заряжай и стреляй. Да, надо себе оставить пару пистолей да карабин, собрав заряды со всех убитых псковичей. Получится немало.

Ага. Поправка. У конвоя только карабины под этот патрон. А вот пистоли очень даже практичные. С зарядными каморами прямо в магазин и с нормальным кремневым замком. Тогда эти боярские в общий котел, а кремневые себе. Видел он и такие. И даже знает, как с ними обращаться. И карабин приберет с патронами.

А вот остальное все продаст. Насчет трофеев с ватагой все сразу было оговорено. Они здесь за звонкую монету. Провинциал не поскупился. И Милош не стал прикарманивать братское серебро. Но кто ему запретит наложить лапу на трофеи и пополнить лично свою мошну? Нет, если бы ему сказали все сдать или бросить, то он так бы и поступил. Пусть и с сожалением, но без капли сомнений. Он был предан ордену душой и телом. Но коль скоро дела обстоят иначе, то-о…

— Что с потерями? — спросил он у подошедшего Радослава.

— Девять человек наповал. Восемь раненых, из них трое тяжко. И это при том, что мы их сразу же ополовинили. Только один боярин подстрелил четверых, причем троих насмерть, да потом еще одного зарубил. А я еще удивлялся, к чему против десятка бойцов снаряжать целых три.

— Признаться, я и сам не верил, что с ними все не так просто.

— Пан Шиманский, там у убитых серебро, — сообщил помощник, меняя тему.

— Много?

— Ну, в общем рублей сто набралось.

— Ясно. У боярина тоже в общей сложности пятьдесят. Забирай. Это парням. Оружие все во вьюки. Это пойдет нанимателю, — не стал откровенничать по поводу судьбы трофеев Милош. — Далее. Раздели людей. Раненые и с ними двое уходят на Люцин и дальше на Вильно.

— Раненые могут не выдержать.

— Пусть уж постараются. В Инфлянтском воеводстве нам точно рады не будут. Новоявленный воевода Острожский больно уж дружен с нашим боярином, — кивая на связанного пленника, пояснил Милош. — И авторитет его в воеводстве за последние пару лет сильно возрос. Так что нужно продержаться до Вильно.

— Я иду с ранеными?

— Нет. Уходишь со мной. Не маленькие, сами управятся.

— Ясно.

— Ну а раз ясно, тогда выполняй, — заканчивая увязывать вьюк с добычей, распорядился Шиманский.

Радослав успел отойти едва ли на пару десятков шагов, когда вновь послышались выстрелы, встревоженные крики и столь знакомые каждому воину звуки нарастающей схватки. Шляхтич поначалу даже растерялся, силясь понять, что вообще происходит. Ловушка? Случайность? Или эти клятые замятлинские лешаки?

Однако, даже еще окончательно не придя в себя, он уже вскочил на ноги, выхватывая свой верный клинок. Рука столь же привычно легла на рукоять пистоля, заткнутого за пояс. И только потом пришло осознание того, что пистоли разряжены. Привычка больше полагаться на холодное оружие сыграла с ним злую шутку. А ведь именно огненный бой только что помог им одержать верх над эскортом боярина.

В пользу этого оружия говорит и то, что стремительно наседающие на его отряд псковичи палят безостановочно, буквально сметая всех на своем пути. Умудряются достать и тех, кто пытается спастись бегством. Свинец настигает каждого. Одних выгибает дугой, других просто роняет в снег, словно кто-то приложился молотом.

Решение созрело мгновенно. Бежать бесполезно. Эти дети Сатаны все одно догонят. Остается дать достойный отпор. И вообще, не его ли это долг — сражаться с нечистью и ересью?

Клинок полоснул по ремню, стягивающему вьюк, и тот сразу же распался, выставляя напоказ свое содержимое. Рука подхватывает один из солдатских магазинных пистолей. Оно бы и боярские, но ты поди вот так с ходу разберись, как с ними управляться. А эти…

Взвел курок. Прицелился в набегающего на него лешака. Выстрел! Нападающий в какой-то момент вдруг бросился в сторону и кувыркнулся через правое плечо. Причем не просто так, а возникнув рядом с Радославом. Мгновение — и лешак, обряженный во что-то белое и лохматое, резко поднялся, выбросив вперед руку и насаживая помощника Милоша на отточенную сталь.

Шиманский успел вновь взвести курок и прицелиться. Выстрел! Но пуля проходит мимо, сбивая тонкие ветки, лишенные листьев. Нападающий же вновь уходит в перекат, все время сближаясь с шляхтичем.

И тогда Милош принимает единственно верное решение. Он перебрасывает пистоль в левую руку, а правая вновь сжимает саблю его прадеда. Противник уже рядом. Отточенная сталь со свистом рассекает воздух, но нападающий уворачивается, пропуская смертоносную молнию мимо себя.

Шляхтича это не больно-то расстраивает. Все продумано, выверено и отработано многократно. А потому его тело не проваливается, а клинок не вспарывает снег. Вместо этого кисть разворачивается, перемещая саблю режущей кромкой вверх. Рука тут же идет обратным ходом. Слышится треск взрезаемой ткани, выделанной кожи, мышц, костей. Сталь проходит наискось от низа живота и до ключицы.

Готов! Взгляд на схватку. Все. Еще самая малость, и будет поздно. Господи, как же жаль. Он еще так молод и так много не успел. Но он всегда знал, что такое долг. И что значит жить и умереть с честью. Он с этим рос, с этим жил и с этим сойдет в могилу.

Короткий росчерк, и клинок рассек горло боярина, начавшего захлебываться в собственной крови. И тут же прозвучало несколько выстрелов. Сразу три пули ударили Шиманского в грудь, лишая жизни последнего представителя славного древнего рода и пресекая его вовек.

Стальное перо с легким скрипом скользило по тонкому листу бумаги, выводя аккуратные буковки, переплетающиеся в слова, образующие затем предложения. Великолепное солнечное утро, превосходное настроение, а потому и работается невероятно легко. Мысли буквально изливаются из него, требуя воплощения на бумаге. И здесь только одна проблема. Какими бы ни были удобными писчие принадлежности, рука все одно не успевала запечатлеть весь этот поток.

Но вот все готово. Кардинал замер с занесенной над бумагой перьевой ручкой. Медленно отложил ее в сторону. Посыпал на чернила из песочницы. Переложил листы в порядке очередности и перечитал содержимое. Великолепно. Правка не требуется, а значит, нет необходимости в переписывании. Перо ни за что не зацепилось, и, как следствие, работа вышла без клякс. Все же качество изделий замятлинских мануфактур и заводов впечатляло.

Признаться, правка текстов его несколько раздражала. И причина тут не в лености. Текст, подвергающийся многократным переделкам, свидетельствует о некомпетентности писавшего, о путаности его мысли и личной неуверенности. У кардинала Зелинского не было никакого желания ассоциироваться хотя бы с одной из перечисленных черт.

Наконец бумаги отложены в соответствующую папку, которые потом разберет секретарь. Всего их четыре. С обычными документами, не требующими спешки. С документами второй очереди, на исполнение которых есть не более десяти дней. И первой, требующей незамедлительного исполнения. Четвертая предназначена для текущей корреспонденции. А переписка у провинциала Польской провинции[9] была весьма обширной.

Кардиналу Зелинскому недавно исполнилось сорок лет. Но его все же сочли достойным возглавить провинцию, образованную два года назад. За это время он успел проявить себя не просто ярым поборником католической церкви, но и добиться видимых результатов. Его стараниями появилось сразу четыре новых коллегиума. И один из них здесь, в Варшаве. Причем он позиционировался как учебное заведение не просто для шляхтичей, но представителей магнатских родов.

Его высокопреосвященство придерживался мнения, что братья, трудившиеся на территории Речи Посполитой не покладая рук, начали совершать недопустимые ошибки. Они все чаще склонялись к жестким способам решения возникающих противоречий. И использовали для этого все свое влияние на светскую власть.

К примеру, в споре между католиком, кальвинистом и православным всегда будет принята сторона католика. И даже принадлежность к униатской церкви не гарантировала сколь-нибудь справедливого суда.

Подобный подход недопустим. Однобокие вердикты в стране, где более половины подданных не принадлежат к католическому вероисповеданию, могли только навредить. Братья успели позабыть, как действовали их предшественники, ведя тонкую игру.

Они развенчивали заблуждения оппонентов и наглядно, на открытых всенародных диспутах, доказывали истинность католицизма. Работали на перспективу. Процесс, растянутый не на годы, но на десятилетия, требующий кропотливого труда, но зато очень эффективный. Сколько потомков истых приверженцев иных конфессий сами переходили в лоно католической церкви и становились ее ярыми сторонниками!

Его же современники, окрыленные успехами ордена, хотят добиться немедленного результата. При этом они не отдавали себе отчета в том, что пользуются плодами тех, кто положил на их взращивание свою жизнь. И сегодня пришла пора встряхнуть много о себе возомнивших братьев, дабы вернуться к планомерному, постепенному и неизбежному наступлению на позиции своих противников. Только это залог победы.

И новый коллегиум, и создаваемый при нем университет[10] должны соответствовать именно этой цели. Преподавательский состав был отобран лично кардиналом. Там собраны все несомненные приверженцы его взглядов. Там же должны проходить обучение и воспитываться потомки самых влиятельных родов королевств Польского и Прусского, а также Великого княжества Литовского.

Кардинал поднялся из-за стола и подошел к одному из трех окон кабинета, расположившегося в угловой комнате резиденции. Одно из них выходило во двор костела Милостивой Божьей Матери, принадлежавшего ордену. Два других — на улицу, в настоящий момент запруженную народом. Сейчас, конечно, еще утро, но час уже далеко не ранний, а потому поднялись даже записные лежебоки.

Ночью выпал снег, а потому к сверкающей на солнце белизне крыш добавилась девственная чистота улиц. А потому света и в кабинете, и вообще более чем достаточно. А оттого и настроение столь превосходное, что кардинал непроизвольно вздохнул полной грудью, не преминув поблагодарить Господа за чудесный день.

От благостных мыслей отвлек знакомый легкий стук в дверь, отличимый от тысяч других. Секретарь. А значит, пора заканчивать созерцать умиротворяющий городской пейзаж и вновь приниматься за работу.

— Заходи, Ежи, — возвращаясь к рабочему столу, пригласил хозяин кабинета.

— Ваше высокопреосвященство. — Вошедший мужчина лет тридцати поклонился подобающим образом.

— Что там у тебя? — спросил кардинал, указывая на папку, которую секретарь, как всегда, держал под мышкой.

Признаться, Зелинский полагал, что с утренними делами было уже покончено. Поэтому наличие у Ежи вот этой папки его несколько взволновало. Это могло означать лишь одно: появились какие-то важные новости или случилось что-то весьма серьезное. Первого он ожидал. Второе было крайне нежелательно. Потрясения никогда не приносят пользы, а доставляют неудобства и лишние проблемы.

— Прибыл гонец из Пскова, — выкладывая из папки первый исписанный лист, доложил секретарь.

— Что тут? — касаясь послания кончиками пальцев, нахмурился кардинал.

— Милош Шиманский погиб, его отряд практически полностью перебит. В отношении остальных проведены дознание и открытый суд. Авторитет Карпова высок как никогда, он затмил собой всех остальных бояр. Как следует со слов господина Дюваля, если боярин пожелает, то в любой момент может встать во главе Пскова. И как бы сам народ не настоял на его свадьбе с великой княгиней.

— Николай этого не допустит, — прикусив губу, возразил кардинал.

— Сто лет назад русские царевны умирали старыми девами в царских теремах, если им не находилась равная партия. Но решением прадеда нынешнего царя этот закон был отринут. Отчего Николаю еще больше не упростить порядок замужества? К тому же сестру он любит.

Нет, это вовсе не было дерзостью со стороны Ежи Вуйчика. Он являлся не просто секретарем, но еще и ближайшим помощником. И приблизил его Зелинский именно за то, что тот имел свои суждения, которые не боялся высказывать. Лизоблюды и подхалимы кардиналу неинтересны. Они не просто бесполезны, но еще и вредны.

— Нет. Не думаю, что это может случиться, — все же высказался Зелинский.

— Возможно, вы и правы. Далее господин Дюваль сообщает о том, что его и других медиков выслали из Пскова без объяснения причин. Попытки увлечь с собой Рудакова успехом не увенчались.

— Глупо было бы этому лекарю уходить от такого покровителя, а главное — оставить курицу, несущую золотые яйца.

— Но господин Дюваль утверждает, что Карпов не имеет никакого отношения к открытиям Рудакова.

— Тут я склонен верить покойному Анджело Конти, — пояснил кардинал, помянув бывшего лекаря боярина Голицына. — В отличие от Дюваля, он был в меньшей мере лекарем и в большей — специалистом по добыче сведений самого различного толка.

— Может, тогда есть смысл похитить этого Рудакова?

— Нет смысла. Он ведь свободно делился своими знаниями, и у нас теперь четыре врача, которые прошли у него всестороннюю школу. К тому же никто ведь не запретит им вести переписку. Рудаков даже поделился секретом борьбы с оспой. Правда, метод с прививкой живой оспы весьма сомнительный. Но в Пскове он работает. Отчего не опробовать его и у нас? А вот заполучить самого Карпова было бы куда предпочтительней. Подозреваю, что это просто кладезь знаний.

— Не думаю, что теперь это возможно, — заметил секретарь.

— Да. К сожалению, с каждым днем его позиции все крепче. Так что остается только устранение. Но и тут все не слава богу из-за этой его службы безопасности.

— Но у нас все еще есть шанс. Паук Карпова уничтожил не всех наших агентов.

— Их мы, пожалуй, прибережем до лучших времен, — не согласился кардинал.

Он умел проигрывать. А Псков не являлся приоритетной целью. Его высокопреосвященство куда больше занимали внутренние дела Речи Посполитой. Он считал, что внешняя экспансия ордена пока преждевременна. Позиции иезуитов в Польше необычайно крепки. Но есть еще Пруссия, Инфлянтское воеводство и, самое главное, Великое княжество Литовское. Во всех этих землях католицизм все еще никак не может взять окончательный верх, несмотря на поддержку королевской власти. А стоит ли браться за новое дело, не завершив старое?

Псков был всего лишь пробным камнем. Получится — хорошо. Нет — ну и бог с ним. Пока не горит. И поначалу все складывалось удачно. Многие представители псковской элиты тайно принимали католицизм, и иезуиты постепенно прибирали их к рукам. Но потом появился Карпов, расстроивший всю тонкую игру.

Причем проделывал он это не в первый раз. К тому же на его руках кровь злодейски убитого ректора Вильненского университета. Поэтому принято решение его покарать. Но в то же время боярин обладает настоящим даром предвидения. Нет, не событий. Он мог предопределить направление, в котором следует вести научные изыскания, походя справляясь с задачами сугубо прикладного значения. И многое уже воплотил в жизнь. Чего стоит один только способ выделки железа и стали. И это лишь одно из множества его достижений.

Орден всегда стремился аккумулировать новые знания и привлекать в свои ряды образованных талантливых людей. Карпов как раз относился к подобным личностям. В свете этого просто лишить его жизни в отместку за совершенное злодеяние было бы непростительной глупостью. Но, судя по всему, теперь у них уже нет иного выхода.

Ну что ж. У ордена и тут припасена идея. Конечно, сомнительно, чтобы Карл передал плененного Карпова ордену. Зелинский не сомневался, что шведский король постарается извлечь из него максимальную выгоду для себя лично. Но… Добраться до боярина в шведском плену будет значительно проще, чем сейчас.

— Что-то еще, Ежи?

— Да, ваше высокопреосвященство, — извлекая из папки другой документ, ответил секретарь. — Послание от короля Августа Сильного.

Никакой ошибки. Это непростительная роскошь, которой Ежи Вуйчик был лишен. Просто так уж сложилось, что король Польши, великий князь Литвы и курфюрст Саксонии стоял по важности после Карпова. Ну хотя бы потому, что, в отличие от псковского боярина, им можно управлять.

— И что пишет его величество?

— Он вошел в сношение с королем Карлом.

— Обратное было бы удивительным, учитывая то, что русский царь все же сцепился с турецким султаном на юге, а наш Август остался в одиночестве против молодого шведского льва. И, должен заметить, весьма талантливого короля.

— Я склонен полагать, что все же полководца, но не правителя, — сказал секретарь.

— И будешь совершенно не прав, Ежи. Просто у мальчика пока еще не было времени открыться с другой стороны. Но я полагаю, нам и не следует столь уж усердно призывать его к миру и созиданию.

— Что вы имеете в виду?

— Только то, что Речи Посполитой следует сохранять с ним нейтралитет и использовать против Пскова. Как бы ни был царь Николай занят на юге, он не оставит сестру без помощи. Но если я хоть малость разбираюсь в людях — ему не поспеть за Карлом, который приберет Псков к рукам.

— И тогда Николай будет вынужден драться на два фронта.

— Ничего. У Московии сильная армия. И на этот раз им будет за что воевать. Новгороду и Пскову больше не возродиться. Речь Посполитая вернет свои прежние владения в Инфлянтии и вассалитет герцога курляндского. А главное, мы подрежем когти и клыки шведскому льву.

— Но Русское царство…

— А что Русское царство? — вздернул бровь кардинал. — Новгородцы и псковичи еще не скоро забудут о том, что были вольными, московские чиновники, как обычно, начнут излишне перегибать. Нам останется лишь подогревать недовольство и способствовать бунтам. Словом, найдется чем занять Николая, дабы держать его подальше от Европы. Да он и сам все больше смотрит на юг. Вот пускай и дальше смотрит.

— Ну что ж, в таком случае для ваших планов все складывается самым наилучшим образом, — кивком указал на лежащее перед кардиналом послание секретарь. — Король спрашивает вашего совета. Карл согласится примириться с нашим Августом, если он, помимо иных условий, обяжется прекратить торговлю с Псковом и перекрыть им транзит через Инфлянтское воеводство.

— То есть Карл не надеется на свои силы и сначала хочет ослабить Псков, — задумчиво произнес кардинал.

— Скорее он усвоил урок и более не желает нести крупные потери. Если он навалится на Псков, то непременно его сокрушит. Но это будет пиррова победа. И в свете этого я думаю, что лучше не устраивать Пскову блокаду.

— Тогда Карл не станет подписывать мирный договор и навалится на Саксонию и, что хуже, на Речь Посполитую. Или же займется укреплением своих позиций в захваченных новгородских землях, а там и с куда большим успехом сможет противостоять Николаю. Любой из этих вариантов нас не устраивает.

— Мне подготовить соответствующий ответ или вы это сделаете лично?

— Король уже объявил о созыве чрезвычайного сейма?

— Да.

— Ясно. Прикажи заложить экипаж, я поеду во дворец к его величеству. Не понимаешь? — бросив взгляд на секретаря, спросил кардинал.

— Признаться, теряюсь в догадках, — искренне ответил секретарь.

— Прежде чем принимать условия Карла, сенату придется отрешить от воеводства Острожского. Мало того что он лично дружен с Карповым, тот поддерживает его еще и серебром. А также помогает развивать в воеводстве ремесла. Как считаешь, что сделает Острожский, когда поднимется вопрос о блокаде Пскова?

— Воспользуется своим правом и наложит вето, чтобы заблокировать это решение.

— Именно. Так что начинать придется с воеводы. А еще, от греха подальше, Острожского нужно сразу же определить под арест. Не хватало, чтобы он объявил рокош. Авторитета и влияния на сбор воеводского сеймика[11] у него достанет. А потому и проблем он может создать множество.

— Под арест? Ваше высокопреосвященство, не думаю, что сенат на это пойдет, — усомнился секретарь.

— Еще как пойдет, если вдруг один из сенаторов выступит с показаниями относительно государственной измены воеводы, вошедшего в тесное сношение с псковским боярином. Уверен, что инфлянтский епископ присягнет под каждым словом. Благо он постоянно шлет тревожные письма.

— Уважаемый совет, вот тут боярин Карпов вещает нам о том, что дела у Пскова не так чтобы и плохи. О том он говорил и прошлым летом, когда наша торговлишка рушилась, твердит и сейчас. А меж тем это не так, — убежденно произнес боярин Горячинов.

— Ну, о твоей любви к Карпову, Яков Игоревич, ведомо всем, — скептически заметил старейший из бояр, Офросимов.

Представитель старинного рода, чьи отпрыски уж не одно поколение занимали высокое положение в Пскове и неизменно входили в состав совета, Сергей Гаврилович в свои семьдесят пять всегда был ярым сторонником Москвы. Сегодня он возглавлял самую влиятельную партию. Из семи псковских бояр трое были его союзниками. А если учесть то, что и на княжеском столе восседает младшая сестра русского царя, которая любима и почитаема народом, то, казалось бы, москвичи победили и им под силу вертеть Псковом как заблагорассудится. Но не все так просто.

Ушлые шведы захватили Великие Луки. И Псков вновь отрезало от Русского царства, как во время противостояния с Новгородом. Княгиня вроде и сестра царю, но под его руку особо не стремится. И причина кроется в том, что она безмерно любит Карпова. Этот же вместе с Пятницким ратует за независимость Пскова, словно он может в одиночку выстоять против сопредельных держав.

А тут еще и Горячинов все никак не уймется, хотя проиграл вчистую. Представители этого рода всегда выступали за тесную дружбу с Новгородом. А от Новгородской земли нынче остались рожки да ножки. Немалую часть захватили шведы, а остальные территории поспешили сами уйти под руку русского царя. Горячинов же, вместо того чтобы примкнуть к одной из двух партий, продолжает держаться наособицу. Ну и желчью брызжет во все стороны, как старик. А ведь ему только тридцать пять годочков.

— Сергей Гаврилович, уважаемый совет, я никогда не стремился к дружбе с Карповым, — возразил Горячинов. — Более того, мы всегда были противниками. И не думаю, что нам суждено примириться в будущем. Потому как я уверен, что он желает склонить Псков под себя и утвердиться на княжеском столе самодержавным правителем. И так уж выходит, что чем хуже наши дела, тем ему лучше.

— Много говоришь, Яков Игоревич, а пока не сказал ничего, — вновь перебили его.

Но теперь это был боярин Пятницкий. Известный сторонник Карпова. И чем только тот взял этого зрелого и мудрого мужа пятидесяти пяти лет от роду? Мечтами о независимом Пскове? Да разве ж такое возможно! Без крепких и сильных союзников им нипочем не выстоять. То и младенцу понятно, что уж говорить о Ефиме Ильиче. Иль уже начал в детство впадать? Оно ведь как бывает: один и до ста лет остроту ума не теряет, другой к пятидесяти заговариваться начинает.

— Не сказал, Ефим Ильич, потому как то была присказка. А вот теперь стану сказку сказывать, — ничуть не стушевался Горячинов. — Боярин Карпов тут песни распевал, мол, невелика беда, что Карла решил нам кровь попортить. Морем как торговали, так и будем торговать, войны ить со шведом нет. Нет ходу в Русское царство через новгородские земли? Тоже горе невеликое. Можно и в обход торговлишку вести, через Инфлянтию и Литву. Да только на деле все не так гладко выходит. Карла с нами вроде и не воюет, но и нашим купцам ходу в море нет. Шведские капитаны грабят и забирают в полон всех подчистую, измысливая какие угодно причины. Инфлянтский воевода объявил рокош, да только Полоцкое воеводство к нему не присоединилось. Так что хотя Острожский и дружен нам, нашим товарам в Русское царство все одно не попасть. А чем живет Псков, как не торговлей?

— Ничего. Нужно малость выждать. Царь Николай долго такое терпеть не станет. Чай, Русскому царству торговый путь «из варяг в греки» тоже не помешает, — подал голос боярин Борятский.

Этот возвысился совсем недавно, являясь ставленником московской партии. В прошлом все его предки были купцами. Не из последних, это так. Да ведь торгаш — он и есть торгаш. У него забота — только о своей мошне, а на все остальное он клал вприсядку. Именно этого мнения придерживался Горячинов, будучи представителем старинного боярского рода. Да кто бы его слушал.

— Из «варяг в греки», говоришь? — не удержавшись, хмыкнул Яков Игоревич. — А кто сказал, что путь прервется? Нешто войн никогда не случалось и купцы не находили обходных дорог? Вот и сейчас найдут, через Речь Посполитую. Неудобно, конечно. Через Псков с его водным путем до самой Москвы и Русского моря куда сподручнее. Но пару-тройку годочков потерпеть можно. А там, глядишь, и наладится. Нет — так и дольше потерпят. А нам как быть? На сколько хватит нашего жирку? А что до царя Николая, так тут для начала нужно султана турецкого упросить, дабы он с ним замирился. Войну на два фронта Русское царство не сдюжит…

— Что предлагаешь, боярин? — оборвал его Офросимов.

— С Речью Посполитой уговариваться бесполезно. Там своя канитель, и, когда закончится, непонятно. Как неясно и чем. Опять же, одно из обвинений воеводы Острожского, выдвинутых королю, состоит в том, что он в угоду Карлу решил порушить торговлю с Псковом. А потому и решение лежит прямо перед глазами. Нужно идти на поклон к Карлу. Увещевать, бить поклоны и принимать все его условия. Иного выхода нет.

В ответ совет тут же зашумел. Заговорили о предательстве. Боярин Севрюгин и вовсе выкрикнул предложение обратиться к вечу с вопросом о лишении Горячинова боярского звания. Мол, нечего таким делать в совете. И вообще, случись беда, от такого можно ждать удара в спину. Его тут же поддержал боярин Борятский. Бывший купец никак не мог простить Горячинову, что тот посматривал на него с явным пренебрежением.

Против ожиданий Пятницкий заревел во всю мощь своей глотки, что все это чушь собачья. Мол, лучше бы думать наперед, прежде чем сыпать такими обвинениями в адрес того, кто немало сделал на благо Пскова. Эдак голословно можно обвинить в чем угодно. И коли кто-то говорит «а», то пусть скажет и «бэ». А именно — представит доказательства.

Словом, совет тут же превратился в сущий бедлам. Все кричали, спорили, доказывали свою правоту. И только Карпов молча сидел на месте, сосредоточенно думая, как поступить. Нельзя оставлять без внимания вот это выступление Горячинова.

Да, боярин вроде как всем недоволен и готов по любому поводу лаять на Ивана, а то еще и укусить. Но дело-то в том, что это не просто его личное мнение. За ним есть купцы, входящие в состав малого веча. Практически все ярые сторонники Новгорода сейчас отошли под руку боярина. А потому, пусть он и остался в совете в одиночестве, это вовсе не означает, что его влияние заметно упало. Кроме того, у Горячинова есть единомышленники и на общем вече. Да, не так много в сравнении с общей массой. Но по городу и пригородам уже ползут распространяемые ими нехорошие слухи. А в плохое люди верят куда охотнее, чем в хорошее.

Из палаты совета Иван вышел в глубокой задумчивости. Как поступить? Не пришла ли пора ударить по Карлу? С одной стороны, поток беженцев из новгородских земель не прекращается. Уже сегодня население псковских земель увеличилось до ста тысяч! Все мужчины, оседающие на его землях, проходят службу в полках дружины.

Год — и Карпов сможет нарастить весьма серьезные силы. Настолько серьезные, что будет возможность выделить отдельный экспедиционный корпус для похода на шведскую территорию. Кроме того, в крепостях останутся не ополченцы-горожане, а подготовленные и экипированные войска. Да и ополченцы немногим уступят полкам. Занятия с ними проводят регулярно и учат вдумчиво.

Его полки обладают хорошей маневренностью. Озера и разветвленность рек позволят быстро перебрасывать войска по театру военных действий. Пока шведы будут осаждать любую из крепостей, он успеет подвести к ней войска и нанести сокрушительный удар.

Конечно, Карл обладает бо́льшими резервами. Но корпус из четырех полков общей численностью тысяч в семь способен опрокинуть и впятеро превосходящего противника. Ну нечего пока шведам противопоставить его дружине. На это явственно указывает то, как именно проходили все сражения кампании прошлого года. Не было замечено никаких новаций.

Армия шведов все так же нацелена на решительный штыковой удар. Хм. Вообще-то скорее все же на рукопашную. Не имеет штык широкого распространения ни в одной из армий. И в шведской в частности. Солдаты чаще рубятся шпагами и рапирами. А треть войск составляют пикинеры. Ну да это не важно. Главное, что при подобном подходе они способны выступать только в роли мальчиков для битья.

Так, может, все же не затягивать и ударить сейчас? Ведь прав Горячинов. Сухопутный маршрут перекрыт напрочь. Купцов, рискнувших выйти в море, хватают почем зря. И миновать шведские корабли никак не получается. Разве что организовать конвои. Это не новость, сопровождение торговых караванов военными судами — общеизвестная практика.

Н-да. А не пытается ли он сейчас найти причину, чтобы не начинать войну? Но ведь знал же, что драки не миновать. Готовился к ней. Впрочем, знать и готовиться — совсем не одно и то же, что начать. Люди будут поддерживать удачливого полководца, пока не потекут вести о погибших отцах, братьях и мужьях. Ну и пока враг не пришел на их землю и не начал жечь их дома.

Карпов не против начать войну. Мало того, не испытывает сомнений относительно того, что разобьет Карла. В крайнем случае устранит как его самого, так и его штаб. А без грамотного руководства армия обречена. Но как ему быть с псковичами, которые могут ударить в спину, когда горе придет в их дома? А если начнет именно он, то этого не миновать.

Значит, у него есть лишь два выхода. Первый — вынудить Карла начать самого. Второй — сделать так, чтобы вече настояло на войне. Причем в подавляющем своем большинстве, благо в дружине Карпова никто не сомневается. И все пребывают в уверенности, что драться придется только ей.

Народ небезосновательно так полагает. Ну не пойдет Иван в поход со сборной солянкой боярских дружин и ополчения. Проще сразу пятки салом смазать. И дешевле, и не так больно.

— Ваше величество, к вам курьер с личным посланием, — отвесив учтивый и четко выверенный поклон, произнес адъютант.

Карл предпочитал бивачную жизнь, был достаточно непритязателен в бытовом отношении, одевался в поношенную форму и питался из солдатского котла. А еще терпеть не мог, когда перед ним лебезили. Тем более если это делал человек в форме. Любой солдат должен был вести себя с достоинством. Для того чтобы выказать свое уважение и любовь, совсем не обязательно лизать зад. И за это короля в армии любили еще больше.

— И где это послание, Асвальд? — спросил король, откладывая в сторону документ, который только что изучал.

— Прошу прощения, ваше величество, но он настаивает на том, что должен вручить его лично вам в руки, — вытянувшись в струнку, четко доложил капитан.

— Даже так. И что заставило вас пойти у него на поводу? — склонил голову набок король.

— Только то, что он прибыл от господина Лотты Йоханссона и в подтверждение этого представил вот этот перстень.

Карл принял печатку и посмотрел на изображение. Ничего особенного. Просто гора с двойной вершиной, между которыми встает солнце с исходящими от него лучами. Никакого символизма или генеалогического смысла. Занятная вещица и не более. Разве что ее близнец хранился в вещах короля.

— Пригласи его.

— Слушаюсь, ваше величество.

Посланец оказался ничем не примечательным мужчиной средних лет, одетым на дворянский манер, каковых тысячи. Самая обычная серая личность. Мимо такого пройдешь и не заметишь. Ну и по виду он никак не тянул на важного посланца. А в том, что он является именно таковым, никаких сомнений.

— Ваше величество, я прошу простить мне мою дерзость. Я только выполняю приказ, — с поклоном протягивая запечатанное послание, произнес курьер.

— Я не сержусь. Напротив, твое рвение и настойчивость заслуживают похвалы, — принимая письмо, успокоил его король и уточнил: — Ты должен дождаться ответа?

— Мне приказано только передать послание. Но если ваше величество решит отправить со мной ответ, я с радостью выполню это поручение.

— Вот, возьми. Это твое кольцо. А насчет ответа тебя уведомит мой адъютант.

— Как прикажете, ваше величество.

Курьер вновь отвесил поклон и попятился на выход. Нужно быть полным кретином, чтобы не понять, что аудиенция закончена. Провинциал никогда не дал бы поручение недалекой личности.

В свою очередь капитан Ларссон бросил взгляд на Карла и так же направился на выход. Он прекрасно понял, что король хочет ознакомиться с письмом в одиночестве. А как же иначе? Король лично предупреждал о господине с весьма распространенной фамилией. И когда появляется его посланник, его сразу же принимают. Два плюс два — всегда четыре. И никак иначе.

Оставшись один, Карл покрутил послание в руках. Подбросил на ладони, словно взвешивая. Кстати, весьма увесистый пакет. Наконец вооружился лежавшим на столе кинжалом и быстро срезал печати. Он не признавал всех этих изысков с черепаховыми или костяными ножами. Дамская безделица! Мужчине пристало пользоваться настоящим оружием.

Отложив кинжал, Карл углубился в чтение письма. Хм. Вот только письма ли. Сведения, содержавшиеся в нем, повергли его в ступор. Как таковой конкретики там не было. Но зато имелись адреса и имена тех, у кого этими самыми сведениями можно было разжиться. Разумеется, если полученные сведения заинтересуют его величество. О-о, они его очень заинтересовали.

— Асвальд.

— Да, ваше величество. — Адъютант, ожидавший вызова, тут же появился перед королем.

— Вызови ко мне Реншильда.

— Слушаюсь.

Пока ожидал генерала и своего наставника, решил заняться текущими делами. Безусловно, вести полки в атаку значительно приятнее. Но, к сожалению, чистого и незамутненного ничем иным военного искусства не бывает в принципе. Армия не может существовать без строгого учета. Возложить целиком всю бюрократию и финансы на чужие плечи — все равно что лично позволить разворовывать казну.

Война же требовала огромных трат. И как ни странно, тем больших, чем дольше войска находились в бездействии. Пока армия на чужой территории, как минимум вопрос с фуражом решался без дополнительных вложений. Команды фуражиров вполне справляются со снабжением, реквизируя все необходимое у местного населения.

— Ваше величество, вы хотели меня видеть? — войдя в рабочий кабинет короля, поклонился генерал Реншильд.

— Да, Густав. Как обстоят дела с набором наемных полков[13]? — тут же спросил король.

— Согласно последним данным, набор произведен уже более чем на две трети. Я смогу предоставить более точные сведения в течение часа. Думаю, через месяц мы полностью закроем этот вопрос, — уверенно закончил генерал.

— Долго, Густав. Это слишком долго. Разошли приказы, чтобы ускорили процесс. Этих увальней ведь нужно будет еще хоть чему-нибудь научить.

— Могу я поинтересоваться, чем вызвана такая поспешность?

— Само собой, можешь. Наш боярин Карпов собирает конвой, чтобы сопроводить псковских купцов в порты Австрии и Священной Римской империи. Я узнал об этом буквально только что.

— Значит, выйти за пределы Балтийского моря он не рискует.

— Он не настолько глуп, чтобы не понимать: через датские проливы ему не пройти.

— То есть вы хотите ускорить процесс, ваше величество. Но позвольте заметить, что изначальный план предусматривал блокаду и ослабление Пскова. Именно по этой причине мы пошли на переговоры с этим безмозглым бабником и силачом[14]. Что изменилось?

— Появились кое-какие обстоятельства, мой дорогой Густав.

— Ваше величество, вы считаете меня своим советником, но я не могу дать вам дельный совет, если не знаю всего. Конечно, если вы полагаете, что я обладаю всей необходимой мне информацией, то-о…

— Успокойтесь, Густав. Роль обиженной девицы вам не к лицу, — с явной досадой перебил генерала король.

Картина выглядела довольно комично. Куда больше подобало бы обратное поведение. Но у королей особое положение. А потому девятнадцатилетний юнец вполне позволял себе вольность в общении с пятидесятилетним зрелым и умудренным жизнью мужчиной. Реншильду оставалось только вытянуться и ждать дальнейших распоряжений.

— Кхм. Простите, Густав, — все же поняв, что слегка перегнул палку по отношению к верному соратнику и наставнику, произнес Карл. — Словом, я уже давно нахожусь в переписке с иезуитским провинциалом. И он время от времени снабжает меня информацией.

— Вы верите иезуитам?

— Не во всем. Далеко не во всем. Но в том, что касается Карпова… Он серьезно насолил ордену. А потому они и впрямь намерены от него избавиться. Рассчитывать на Августа и шляхтичей его высокопреосвященство не может по известным тебе причинам. Тайные посланники не смогли управиться. Вот и решили братья посчитаться с боярином моими усилиями. Хм. И в этом наши интересы совпадают. Во всем остальном… Я скорее отрублю себе правую руку, чем поверю иезуитам.

— И будете совершенно правы, ваше величество.

— Я знаю, дорогой Густав. А теперь послушай, что мне стало известно…

Рассказ занял не слишком много времени. Карлу не были ведомы все детали, только общие сведения. Потому и план, возникший у него в голове, так же не отличался подробностью. Но в целом, если не подведут частности, должно получиться очень неплохо.

— Задумано отлично, ваше величество. Вот только я совсем не уверен, что Карпов бросится с нами воевать.

— Еще как бросится. Я только что написал указ о создании в Дерпте Озерной военной флотилии[15]. Мы распространим слухи о том, что она будет строиться специально для предстоящей кампании против Пскова. Этот боярин не станет ждать, пока беда придет к нему в дом, он сам станет атаковать.

— А если решит запросить помощь у Николая?

— Во-первых, Русское царство вновь увязло в войне с Турцией, что нам только на руку.

— Вы хотели сказать, вами же все и устроено, — решил немного подольститься старый генерал.

— Ну, это было не так уж и трудно, — с самодовольной ухмылкой принял похвалу король.

— Только боюсь, что Николай скорее решит воевать на два фронта, чем оставит сестру без поддержки, — проявил объективность Реншильд.

— А вот тут, дорогой Густав, получается «во-вторых». Пока послание доберется до Николая, пока он примет решение и двинет в нашу сторону полки и пока будет пробиваться через Великие Луки, мы покончим с Псковом.

— Но-о…

— Ничего невозможного. Практически одновременный удар по двум направлениям. Я отвожу на захват Псковской земли не больше пары месяцев. Николай ничего не успеет предпринять. Устранив же проблему в виде Пскова у себя за спиной, мы можем смело встать против русского царя. Нам ли с нашей армией опасаться этих варваров!

— Но это его не остановит. И потом, Речь Посполитая — союзник Московии, а Август зол на вас за свое поражение.

— Сомнительно, чтобы силач пошел против нас. Воевода Острожский со своим рокошем стоит у него поперек глотки. И пока он не решит эту проблему, о войне с нами не может быть и речи.

— Хм. Ваши доводы звучат более чем убедительно. Остается только понять, как можно раззадорить Карпова и заставить действовать его решительно.

— Карпов — не гений, дорогой Густав. Он поступит так, как мы и ожидаем. Хотя бы потому, что уверен в своих силах.

— И он имеет все основания так полагать, ваше величество.

— Верно. Но он понятия не имеет, что мы ему приготовили, — со зловещей улыбкой произнес король.

— Стой, кто идет?

Караульный вскинул мушкет и тут же потянул сухо щелкнувший курок. Еще каких-то пару лет назад все компутовое войско — регулярные войска Короны и Литвы — было вооружено фитильными ружьями. За ночное дежурство успевало истлеть несколько локтей фитиля. А то как же, нужно же иметь мушкет готовым к выстрелу. Но с недавних пор все изменилось. Теперь в пехоте фитилей не встретишь. Все мушкеты — с кремневыми замками.

— Милый, ты бы не спешил размахивать оружием, а то еще пристрелишь ненароком, — послышался в ответ насмешливый девичий голос.

В отличие от солдата, показавшаяся в неровном свете фонаря девушка говорила на ломаном немецком. Как те, кто успел выучить на чужом языке лишь несколько основных фраз. Вполне достаточно, чтобы с горем пополам понять друг друга, но не более.

— Ты кто?

— Не узнал? Я Алеся из фургона маркитанта Микулы.

При каждом полку были свои маркитанты с честь по чести выписанным патентом. И все состоящие при фургоне лица переписывались с тщанием. Чтобы ни один подсыл вражий в войско не затесался. Хм. Если только сами маркитанты не продадутся, что никого особо не удивит.

Так вот, при немецких полках были свои торговцы со своими девицами. Справедливости ради надо сказать, что не при всякой повозке имелись шлюхи для облегчения тяжелой солдатской доли. Но таковых было меньшинство. Основная масса предпочитала и помощниц под рукой иметь, и лишний злотый с продажной любви в кошель положить.

Находились те, кто под это дело пользовал родную кровиночку. Но этих были единицы. У основной массы дочери сидели дома с матерями. Сыновья — те да, кто постарше приобщались к отцовскому делу. Ну а для помощи и иного выкупали девочек из бедных крестьянских семей. Занятие им находилось и в мирное время. Благо на постоянных квартирах солдаты и не думали прекращать выпивать.

Так вот, девица эта была не из повозки Мартина, ходившего с полком, в котором служил караульный. Но солдаты нередко хаживали в гости в другие полки, чтобы сменить обстановку, ну и девок. Свое-то уже приелось. И эту девицу солдат помнил. Не врет.

— И что ты позабыла у порохового погреба? — не понял караульный.

— Как — что? Пришла его взорвать, — весело отозвалась Алеся.

— И чем же ты будешь его поджигать? — поддержал шутку солдат, явно осознавая, что с ним заигрывают.

Армия польского короля уже два месяца стоит на одном месте, между двумя озерами, напротив ополчения объявившего рокош воеводы Острожского. Хм. Ополчения. Те ополченцы вооружены и обеспечены получше королевской армии. Просто на диво. Хотя каковы они в бою, неизвестно.

Пока все обходилось мелкими стычками, пусть и не без потерь. Но, признаться, от болячек и несчастных случаев народу померло больше, чем в тех стычках. Не хочет король серьезно лить кровь. И магнаты того не желают.

— Так возьму твой фонарь и ка-а-ак… — многозначительно протянула девушка.

При этом она показала на закрытый фонарь, висевший сбоку от входа, а иному у такого хранилища делать нечего. А потом изобразила руками большой «бум», чем вызвала у солдата улыбку.

— Шла бы ты отсюда, — отмахнулся он от нее.

— И что, вот так возьмешь и прогонишь? — игриво удивилась девица. — А если я хочу предложить тебе поразвлечься?

— Тем я могу заняться и не на посту.

— Можешь, но не за полцены. Только о том молчок. Чтобы хозяин не прознал.

— А что так?

— Выкупиться хочу. А как мне скопить деньги, коли он все забирает?

Беседуя, они перешли на эдакий польско-немецкий суржик. Ганс уже два года служит в коронном полку и проживает в Варшаве, а потому успел немного изучить язык нанимателей. Ну а как его не выучить, не все же время он на службе, да и квартирует с двумя товарищами в польской семье.

— Полцены, говоришь?

— Если тебе недосуг, то пойду кого другого поищу.

— Иди сюда, — все же купился на дешевизну солдат.

— С ума сошел? Вот так, под фонарем? А если твой хорунжий появится, так и тебе влетит, и мне не заплатишь.

— Давай за мной, — обходя погреб, позвал солдат.

Вскоре из ночи послышалась возня. Приглушенный смешок. А потом пыхтение и вздохи удовольствия. Ох и нравится, видать, девке это дело.

От этой мысли Агап нервно сглотнул и, опустив руку, поправил вздыбившееся естество. Он уж давно не был невинным. О том товарищи позаботились. Потому как полагали неправильным брать на душу грех смертоубийства, не побывав с девицей. Ну или так заявляли. Правда, распробовав тот запретный плод, парень не унял время от времени возникающую охотку, а только еще больше распалился.

Вот и сейчас мысли сами собой скользнули в другую сторону. Был он с Алесей. Не за деньгу. Сама к нему подластилась. Ох и жаркая, просто голова кругом. Она еще только беседы вела с караульным, а у Агапа уже кровь быстрее по жилам побежала. Стоило же раздаться этим сладостным звукам, как и вовсе вскипела.

Тихо, паря. Тихо. Сначала дело. Не то как будешь смотреть в глаза Александру Григорьевичу? Да и перед остальными стыдно. В первый раз доверили самостоятельное серьезное дело, а он тут о бабе размечтался. Мм… Но какая же она сладкая, зар-раза! А главное, и сам никак не разберет, с чего завелся. То ли от желания, то ли от злости. Хм. И с чего бы это?

Пару раз глубоко вздохнул и короткой перебежкой метнулся к двери в пороховой погреб. Тот выкопан по всем правилам, как и положено при организации длительной стоянки. Благо деревьев вокруг хватает, потому и землянку обустроили подобающим образом. Сухую да проветриваемую. Чтобы, когда наступит нужный час, огненное зелье было сухим и готовым к использованию по назначению.

И час этот, похоже, все ближе и ближе. Что-то зачастили в последнее время обозы с порохом. Верный признак того, что вскорости можно ожидать начала боевых действий. А это никак не входило в планы Карпова, о чем он лично поведал Александру Григорьевичу, когда отправлял на службу к воеводе инфлянтскому. Не нужно Пскову, чтобы Острожский сцепился с Августом. И чтобы армию свою распускал, тоже нежелательно. Пусть лучше стоят друг напротив дружки, пыжатся, но не грызутся. Для рокоша дело обычное.

А тут король вроде как удумал что-то. Непорядок. Один из обозов они подорвали с помощью хитрой пули, набитой пороховой мякотью. Прилетит такой гостинец в бочонок с порохом, и привет. От того каравана живых, почитай, не осталось. Но и виновников не искали, посчитав, что те уже наказаны за беспечность и вознеслись на небеса или провалились в ад.

Но вот так, чтобы не вызвать подозрений, все обозы не уничтожить. Станет известно о причастности противной стороны, глядишь, ситуация еще и обострится. А вот если случайно рванет главный пороховой погреб, тут уж дело иное. Непредвиденность, беспечность, но не диверсия.

Склад находился на краю лагеря, который за все это время ни лешаки, ни воевода ни разу не беспокоили. Острожский не хотел лишний раз злить противника. Редькин предпочел дать расслабиться, чтобы иметь возможность укусить особенно больно. Так что никаких опасений при несении службы ни у кого уже давно не было.

Потому и стоит один караульный, пока двое других беззастенчиво дрыхнут в сторонке. Случись появиться начальству, всегда можно будет сказать, что делали обход. Фонарь горит лишь у входа, а вокруг непроглядная темень. Караульным это на руку. Да только не станет никто проверять службу. Капралы да хорунжие тоже расслабились безмерно.

На двери замок. Несложный. Просто здоровый, какие вешают на амбары. Вскрыть такой труд невелик, коли знаком с тем, как он работает. Зато сковырнуть враз не получится. Ну да оно и понятно. Много ли народу знакомо с механикой? То-то и оно. А вот молотом там, топором или ломом приложиться куда проще, и ума особо не требует. Оттого и такие героические размеры, с толстой дужкой и массивными петлями.

Подумав об этом, Агап ухмыльнулся и сунул в скважину заранее приготовленную отмычку. Лешаки, конечно, и кувалдой могут. Но предпочитают все же использовать голову. И учат их самым разным премудростям. Потому как они лучшие из лучших и должны уметь далеко не только стрелять, взрывать, колоть и резать.

Есть! Замок сдался так быстро, словно его вскрыли родным ключом. Агап скользнул внутрь и тут же погрузился в кромешную тьму. Достал из внутреннего кармана небольшой карбидный фонарик и на ощупь провернул вентиль подачи воды. Обождал немного и, нервно сглотнув, крутнул колесико кресала. Пороху-то вокруг сколько! Раз. Другой. Ага. За стеклом заплясал язычок пламени, свет которого многократно усилился за счет зеркального отражателя. Работа одной из замятлинских мастерских.

Подсвечивая себе, протиснулся по узкому проходу между штабелями бочек, пробираясь как можно глубже. Нужно исключить любую возможность обнаружения закладки. Вот тут будет хорошо. Извлек из другого кармана адскую машинку с фунтом пороха. Этого вполне достанет, чтобы разрушить тонкую стенку бочонка и добраться до находящегося внутри зелья. Одна-единственная искра, и погреб разнесет в клочья. Хм. А с ним в довесок, пожалуй, и множество народу.

Раздавил ампулу с кислотой. Все. Химический взрыватель запущен. Теперь взрыв — дело нескольких часов. К сожалению, точно высчитать время не получается. По-разному происходит. Просунул сверток в щель между бочонками. Убедился, что его никто не приметит. Пора уходить.

Замок встал на свое место столь же быстро, как и покинул его. Правда, при этом не обошлось без легкого стука. Как, впрочем, и при вскрытии. Да и дверь легонько так скрипнула. Но… Не до того сейчас караульному. Он девице помогает выкупиться из неволи.

На самом деле она уж давно заработала на несколько выкупов. Еще и жениха себе сыщет, и клин земли от воеводы получит. Если пожелает. Но скорее всего поставит придорожную корчму. Все же это ей знакомо куда лучше.

— Ну что? — встретил тихим вопросом вернувшегося к укрытию Агапа Добрыня.

Редькин не видел надобности гонять всякий раз полный десяток. Нет, если там прихватить фуражиров и увести обоз к Острожскому, то вопрос другой. Угу, пробавлялись они и таким. Земли-то вокруг не вражьи. А потому и фураж для армии никто не реквизирует, а честь по чести выкупают за серебро. Ну а кто откажется часть прокорма для своего войска обеспечить за счет противника? Вот и выходит, что теряет тут только королевская казна.

Но когда речь шла о заданиях, где нужно тишком да бочком, то отправлялись лишь небольшие группы из двух пар. А сейчас в лагерь пробрались только Агап с Добрыней, обряженные в синие мундиры выбранецких пехотинцев[21]. Обнаружат их прусаки, в чьем расположении они и лазали, так и не поймут, что перед ними не русины, а русские.

— Все сделал как надо, Добрыня. Даже не сомневайся, — выдохнул Агап.

— Вот и ладно. Уходим, — все так же шепотом распорядился Добрыня.

— А как же Алеся? — кивнул парень в сторону темного угла, откуда все еще доносились пыхтение и всхлипы.

Видно, прижимистый прусак решил за полцены получить весь возможный максимум, на какой был способен.

— Да что с ней станется? Дело-то привычное, — махнул рукой Добрыня.

Угу. Для него она кто? Продажная девка. Он, конечно, почитает ее боевым товарищем и встанет на ее защиту, оторвав голову любому. Потому что лешаки своих не бросают. Но не быть ей в его глазах честной девицей — только девкой.

С другой стороны, она ведь к Добрыне приходила не за плату, а потому что приглянулся. И эта мысль явственно читалась на молодом лице. Иное дело, что в ночи это выражение не особо разглядишь. А потому и мозги ему никто вкручивать не стал. Старший товарищ лишь легонько толкнул в плечо, придавая нужное направление.

Елизар и Кирилл поджидали их у опушки леса, начинавшегося уже в полутора сотнях шагов от крайних палаток. Они пристроились как раз между двумя кострами охранения. Не так близко друг от дружки, но если кто пройдет, то караул непременно приметит незваных гостей. Поэтому пришлось все это расстояние проделать ползком. Ну да им не привыкать.

— Управились? — спросил Киря.

— Как водится, — кивнул Добрыня.

— А Алеся там как?

— Развлекается, — хохотнул здоровяк.

— И-эх. Огонь-девка! Жаль, уходить надо.

При этих словах Агап насупился и вперил в товарища огорченно-злой взгляд. Вроде и прав. Тут, похоже, ее весь десяток перепробовал. Да и кроме нее у него были иные бабы. А как вдовушки — так еще и пожарче будут. Но вот… Да бог весть, сам не знает, что на него нашло. Но отчего-то гложет за Алесю обида, и хочется за нее вступиться.

В лесу ползать уже не стали. Пошли в рост. Но все одно всячески скрывали свое присутствие. Здешние вояки вовсе не дураки и для вящего спокойствия выставляют секреты. Другой вопрос, что лешаки их уж давно все вскрыли и обходят сторонкой. А как отдалились на полверсты, так и вовсе можно позабыть об опасности.

Но это вовсе не значит, что позволено расслабиться. Только не в ночном лесу, да еще и вдали от военного лагеря. Это в его окрестностях весь сушняк уж успели пособирать. А здесь начинаются такие завалы валежника, что твоя рукотворная засека. Поаккуратнее надо. И ведь не остановишься. Потому как нужно поспешать на соединение с остальным десятком.

Даром, что ли, их сюда прислал боярин. Отсиживаться на пятой точке некогда. То одно, то другое. И все-то нужно обставить так, чтобы без шума и пыли. Даже обозы фуражиров приходилось брать в ножи или духовые ружья. А иначе как умыкнешь добытое? Отбить только ради того, чтобы уничтожить…

Лешаки, конечно, бойцы знатные и за боярина готовы в огонь и в воду. Но коль скоро есть возможность серебро срубить, так отчего же отказываться от такой-то радости? Острожский честь по чести за те два обоза, что они привели, выплатил премию. Добытое стоило в разы больше, но не за спасибо, и то ладно.

К примеру, Агапу достаточно переправить свое серебро Борису, и младший брат сразу закроет все свои задолженности перед боярином. Мало того, их семейство разом превратится в самое зажиточное не только в деревне, но и в округе. С прибытком лешаки тут воюют, чего уж там.

На остальную группу вышли уже с рассветом. Но все равно достаточно рано. На дворе конец мая, ночи уже короткие. Александр Григорьевич, выслушав доклад, дал притомившимся товарищам три часа на сон. Им предстоял долгий день, а потому силы еще понадобятся.

В одной неприметной придорожной корчме с постоялым двором при ней их поджидал купец. Точнее, мелкий торговец, пусть и пользовал большую крытую армейскую повозку замятлинского каретного двора. Такая способна вместить более шестидесяти пудов груза. Но одна повозка — она и есть одна.

Зато сопровождали купца двое охранников. С виду обычные наемники, но Агап помнил этих парней. Они были из второго взвода лешаков. И коль скоро они охраняют купца, да еще и десяток лешаков припожаловал, чтобы сопроводить через границу Инфлянтского воеводства, то груз и впрямь важный.

— Добрыня, а что в повозке-то? — не выдержав, спросил Агап у старшего товарища.

— Алхимия какая-то в бутылях больших, — пожал плечами тот.

— А для чего она?

— Ты что ночью закладывал в погреб?

— Ну так машинку эту адову.

— А как она сработает?

— Ну, там это… Кислая съест проволоку, потом боек освободится, ударит по капсюлю, и все.

— Верно. Только не кислая, а кислота. Вот ее-то, родимую, купец и везет в Замятлино. Из нее же делают зелье для капсюлей и бездымный порох, что мы пользуем в некоторых гранатах и в карабинах, когда не хотим вскрыть позицию.

— А чего же в Замятлино сами не могут сладить эту кислоту?

— Да вроде как ладят. Но больно муторно делать, а потребно ее много. Вот и закупает боярин у разных алхимиков. Ладно, то не нашего ума дело. Нам главное — провести купца через границу.

— Ясно.

А что тут неясного. Сказано провести — значит, проведут. Правда, то обстоятельство, что Добрыня в курсе, для чего нужна эта кислота, удивило. Знание, похоже, тайное. Подумаешь, лешакам ведомо куда больше иных. Все одно на фоне повсеместной секретности Агапу это показалось странным.

Впрочем, сомнительно, чтобы удалось скрыть интерес боярина к этой самой кислоте. Но ты поди разбери, что и как из нее сделать. Эвон оружие замятлинского завода уходит влет. Да только не больно много желающих повторить ту работу и получить прибыль. Не все так просто.

Двигались совершенно открыто. А чего скрываться, коли обряжены в выбранецкую форму? С тракта сошли на проселок, миновали пару деревенек, устроившихся на росчистях. Потом едва обозначенная дорога начала виться меж нескольких озер и болота.

Прошли, так никого и не повстречав. Зря, что ли, они излазали тут все тропки и стежки. Нужно же было чем-то заниматься ту пару месяцев, пока армии стояли друг против друга. И совсем не обязательно при этом кому-то кровь пускать или иначе вредить. За то время, что он в лешаках, Агап успел уяснить простую истину: знание всегда дает своему обладателю силу и преимущество. И уж тем более если это касается местности, где, возможно, случится воевать.

— Что там? — спросил Александр у вернувшихся Елизара и Кири, уходивших передовым дозором.

— Похоже, нас встречают, — ухмыльнулся Киря.

— Инфлянтцы или коронные?

— Коронных мы уж давно миновали, — напомнил лешак.

— Мало ли какой разъезд мог заплутать, — возразил десятник.

Решение нашлось сразу. Пустили купца и охранников вперед. В них в любом случае не станут с ходу палить. А там, поглядев, кто именно выйдет навстречу, можно вступить в переговоры. Лешаки же будут двигаться под прикрытием подлеска, благо распустившаяся листва вполне этому способствует.

Все вышло так, как и предполагал Александр. Вскоре путь повозке преградили четверо солдат в форме личной хоругви Острожского. Хм. Все же правильнее — не солдат, а шляхтичей. Иных в этом подразделении попросту нет. Они-то и должны были встречать гостей с той стороны. Уж больно важный груз, не хотелось бы каких неожиданностей.

— Жданович, ты? — приметив высокого, сухопарого молодого человека с нашивками десятника, выкрикнул Александр.

Сопровождавшие десятника шляхтичи тут же порскнули в стороны. Ну да палить не стали, и то хорошо. А вот сам Андрейка немедленно сблизился с сидевшими на облучке возницей и купцом, уперев последнему в живот ствол пистоля. Находившиеся верхами охранники ничего не предпринимали, хотя им разобраться с этой четверкой не составило бы труда. Вообще, шляхтичей должно быть больше, да и лешаки не собирались никого крошить.

— Ну я Жданович! — выкрикнул парень.

— Не пальните сдуру. Выхожу.

Вовсе не лишнее предупреждение, учитывая, что на Редькине голубой мундир коронного солдата. Ну и появился он с поднятыми руками, всячески демонстрируя свои мирные намерения. Подошел и был опознан.

С этим молодым десятником, пользовавшимся особым доверием воеводы Острожского, они знакомы. Еще в зимнюю пору полусотня мальчишек встала грудью против полной конной коронной хоругви. Крепко встали. И бились так, что положили в снег не меньше половины видавших виды ветеранов.

Большинство мальчишек в том бою и полегло. Из захваченных в плен практически все были ранены. Воевода их потом выкупал у шляхтичей. Обошлось ему это дорого, но он без колебаний отдал серебро за всех. Даже зная наверняка, что половина умрет от ран. Так и вышло. В живых осталось лишь двенадцать парней. Зато теперь это самые доверенные люди воеводы, сведенные в отдельный десяток. Понятно, почему они встречали лешаков и купца.

— Здравствуй, Александр Григорьевич. — Ну а как ему не знать лично того, кто невозбранно вхож в палатку воеводы?

Вроде и вежливо здоровается, и все же неприязнь скрыть не получается. Угу. Андрейка в свое время шел на противника с высоко поднятой головой, открыто и храбро, как и подобает истинному воину. Лешаки же все больше бьют из-за угла, словно душегубы какие. Да в глазах всего войска они таковыми и были…

Когда в сумерках вошли в лагерь, рванул пороховой погреб. Знатно так рванул. Все инфлянтское войско всполошилось, переглядываясь в растерянности и силясь сообразить, что делать. То ли просто глазеть на огромное молочно-белое облако, вздымающееся в безоблачное вечернее небо, то ли хвататься за оружие и готовиться к бою.

В стане противника поднялся настоящий гвалт. Пускай далеко и ничего не расслышать, версты три как-никак, но мечущийся народ и лошадей рассмотреть можно без труда. Ну а там и представить, что именно творится в лагере. Шутка ли, взорвалась большая часть запаса пороха всего войска. Да еще и пушки разметало, потому как те располагались неподалеку.

— Ваша работа? — усмехнулся Острожский, когда Александр предстал пред его ясны очи.

— Нет, господин воевода. Мы к тому касательства не имеем. Коли приказали бы, то дело иное. Сделали бы. А так… — Александр пожал плечами. — Мне было велено встретить на той стороне купца да сопроводить его через границу.

Не верит воевода, что не лешаки погреб рванули. Ну и не надо. Боярин приказал ему тихонько, исподволь, не допустить военного столкновения между королем и воеводой. Вот он и поступает в меру своего разумения.

— Ладно, десятник. Иди уж.

— Слушаюсь, господин воевода.

— Александр Григорьевич! — окликнул Острожский, когда Редькин уже был у выхода из палатки.

— Да?

— За погреб спасибо, Саша, — вздохнув, поблагодарил воевода. — Нет у меня желания шляхетскую кровь лить. Оно вроде как… Но не я и не моей волей.

— Да не мы это, воевода, — упрямо гнул свое десятник.

— Ну, не вы, значит, не вы. Ступай.

Вернувшись в расположение десятка, помимо своих парней, купца с возницей и его охранников, застал еще одного человека. Курьер прибыл с посланием для Острожского от боярина Карпова. Они состояли в довольно тесной переписке, что вполне понятно.

Но такие курьеры доставляли почту и для лешаков. Да и останавливались всегда в их расположении. Благо имелось трое нестроевых, которые постоянно присматривали за стоянкой десятка. А значит, встретить и разместить гостей могли в любое время.

Ну и еще одна деталь. Курьеры эти были из службы безопасности. Сопровождали же их двое бойцов из конвойной сотни боярина. Ну а кому еще мог доверять Карпов, как не людям, отобранным самым тщательным образом? Корреспонденция с воеводой и сама по себе важна, а тут еще послания лешакам, которые лучше не видеть даже Острожскому. Вот и в этот раз не обошлось без тайн.

— Что мы должны сделать? — опешив, переспросил курьера Репин.

— Разнести в королевском войске оспу, — открывая кожаный футляр и предъявляя десяток запаянных стеклянных ампул, подтвердил курьер.

— Вот так вот.

— Боярин уже заканчивает собирать полки. Дивизия со дня на день выдвинется в поход.

— Куда?

— Поговаривают о новгородских землях, но доподлинно никто ничего не знает. С боярина станется и Стокгольм захватить.

— Это да. На выдумку он горазд.

— В любом случае ему понадобится Острожский и его армия. Шесть тысяч пехоты и десять конницы — сила внушительная, чтобы удержать короля Карла в Лифляндии. К тому же воевода может увеличить армию за счет тех же наемников и созыва рушения. Оружия ему хватит. Тут и их собственные арсеналы, и Иван Архипович передал ему едва ли не все трофеи, захваченные три года назад. Но для этого Константину Ивановичу нужно развязать руки.

— А мы чем занимаемся? — огрызнулся Александр.

— Пока что-то получается не очень. Зараза же гарантированно разведет армии в разные стороны. Если тебя это успокоит, здесь, — кивок на футляр с ампулами, — укрыта легкая оспа. Как говорит Павел Валентинович, умрет только каждый десятый. А может, и куда меньше. Выпускать черную оспу против Речи Посполитой Карпов не желает. Он вообще не хочет этого, но и в одиночку против Карла не выстоит. Да и не удержать нам города Лифляндии. Попросту не хватит людей.

— Это-то я понимаю. Но-о… — Александр осекся, не зная, какой привести аргумент.

— Так что мне передать боярину? — с нажимом спросил курьер.

— А что ты можешь передать? Все выполним. Только как с этой заразой обращаться?

— В футляре подробная инструкция, что и как надо сделать. Там ничего сложного. Агентура в стане короля у вас есть. Что-то еще?

— Серебро наше в банк боярина определить сможешь?

— Удачно повоевали?

— На десятерых не так чтобы и слишком, но и не с собой же таскать. Пускай обождет.

— Сделаю.

— Вот и ладно, — подытожил беседу Александр.

— Поворачивайся! Чего ты как корова стельная!

— Шевели ногами!

— Держи, твою через коромысло! Навались, братцы! Не то потом из воды тащить придется!

Самых разнообразных окриков на берегу Эмбаха сейчас хватает. Как, впрочем, и лошадиного ржания, грохота спускающихся по сходням колес орудий и повозок, звона металла, глухого перестука древесины. Все это просто неизбежно, когда на сушу сходит полновесный полк. Да еще и десантирование проводится в условиях дефицита времени.

Первый полк дивизии боярина Карпова сюда доставили два парохода на шести баржах. Угу. Трансформировались его два полка в шесть. Действующая дивизия, состоящая из пары бригад двухполкового состава, отдельного артполка, саперного батальона, медсанбата и батальона обеспечения.

Но если полки дивизии формировались из числа жителей со всей Псковской земли, — ведь кто только в свое время не проходил годовую службу в карповской дружине, — то последний, шестой, строго из числа жителей Замятлино и окрестностей. И задача у него, по сути, одна — защита пригорода. В состав его входили новгородские беженцы, осевшие на землях боярина. Так сложилось, что они составляли большинство личного состава дивизии.

Судам еще нужно обернуться, чтобы к вечеру доставить второй полк, дожидающийся на противоположном берегу Чудского озера. А это порядка сорока верст. При скорости такого каравана в восемь каждый переход съедает около пяти часов, а ведь еще минимум час на разгрузку да столько же на погрузку.

Словом, рассусоливать времени нет совсем. Вот и поторапливают сержанты. Офицеры держатся в стороне, чтобы не мешать взводным и старшинам заниматься своим делом. Умный командир никогда не станет влезать туда, где подчиненные обходятся и без указаний начальства. Иное дело, что руку с пульса убирать никак нельзя, чтобы доверие не переросло во вседозволенность. А то глазом моргнуть не успеешь, как уже нужно принимать решение о наказании. И хорошо как не о суровом.

Карпов, первым ступивший на землю шведской Ливонии, наблюдал за суетящимися у воды людьми, находясь в седле на небольшой возвышенности. Ничего особенного, разве что виден весь участок высадки. Не такой уж и обширный, надо заметить. Баржи приткнулись плотно, уместившись в четверть версты берега.

Вообще-то ему куда проще вести наблюдение не из седла, а хотя бы стоя на своих двоих. Но… Нельзя. Военачальник он или погулять вышел? Не поймут ни солдатики, ни офицеры. Он, конечно, успел отринуть множество условностей, а уж в военном деле и вовсе совершил переворот. Пусть это пока по-настоящему и не оценили. Ну да оценят, всему свой срок.

Однако было и то, чем пренебрегать ну никак не стоило. Вот хотят люди видеть своего начальника в особенном ореоле — будь любезен соответствовать. Находись на возвышении, в седле на лоснящемся коне и с гордым видом обозревай свое воинство. Чтобы все как у людей, а не как у не пойми у кого. Можешь первым делом шатер поставить, развалиться в кресле и потягивать вино. Это только приветствуется.

Хм. Его шатер… Именно шатер, а не палатку какую, нечего людей позорить! Так вот, его уже ставят. Правда, не на пригорке, но зато да — самым первым. Однако наблюдать, сидя в складном кресле, неудобно. Обзор не тот. Потому и выбрал седло.

Пока народ разгружается, оба парохода успели совершить разворот и сейчас подходят к баржам, оставленным ниже по течению. Русло реки не отличается шириной, так что нечего и мечтать развернуть тут караван. Именно с этим учетом и ладились дощаники так, чтобы нос от кормы не отличить. Надо лишь рулевое перо переустановить, чем сейчас экипажи буксируемых судов и занимались.

Пара пароходов — конечно, курам на смех. Из-за этого приходится десантироваться в двадцати верстах от Дерпта, там, где начинается более-менее наезженная дорога. Организовывать высадку лишь одного полка близ города — все равно что провоцировать шведов на атаку. А чем это закончится, одному богу известно.

Иван в своих силах не сомневается. Но ведь одно дело — драться на подготовленных позициях и совсем другое — в чистом поле, едва ступив на берег. Гарнизон же Дерпта насчитывал пять тысяч солдат. Не шутка. А вот выдвигаться для атаки на двадцать верст от города шведский комендант все же поостережется.

По здравом размышлении Карпов предпочел установить на бригантинах паровые машины. И на море сила, и небольшая осадка вполне позволяет использовать эти пароходы в реках. Разом перевезти всю дивизию не получилось бы, но в два рейса управятся без проблем.

Однако Карл сумел его переиграть и заманить флотилию в ловушку. Хорошо хоть машины не попали в руки шведов. Понятно, что вечно удерживать конструкцию в секрете не получится. Но до заключения мира не помешало бы попридержать сведения. Не хватало еще разбираться с модернизированными шведскими кораблями. И без того весело.

— Боярин, дозволь доложить? — лихо отдав честь, обратился подъехавший Дмитрий.

Не хотел Карпов брать с собой младшего брата. Хватит и того, что в прошлый раз его едва вытянули с того света. Но ты поди объясни ему это. Вздыбится так, что держись. А ведь умнейший парень.

Иван много читал об известном российском механике Нартове, на сотни лет опередившем свое время. Так вот, он был убежден, что Дмитрий ему не уступит. Ну, может, самую малость, потому что тот доходил до всего своим умом, младший же Карпов воплощал задумки старшего брата. Но порой это были эдакие расплывчатые намеки, которые предстояло сначала облечь в расчеты, а потом и в металл. Словом, золотая голова и такие же золотые руки, а он их в горнило войны. Н-да.

— Докладывай, господин майор, — разрешил Иван.

— Одна артиллерийская и одна минометная батареи артполка высадились. При них по одному боекомплекту. Занимаем позиции согласно плану. В случае надобности к движению готовы.

Артполк включал в себя артиллерийский дивизион и минометный батальон, по три батареи каждый. Ничего особенного, все те же штатные полковые и батальонные четырехорудийные батареи, сведенные в отдельную боевую единицу. Что способствовало сосредоточению артиллерийского кулака на необходимом направлении.

Дабы для переброски полка не затевать дополнительный рейс, было решено распределить его батареи среди пехотных полков. Вот так и получалось, что если другие прибывали в полном составе, то эти — по частям.

— Куда ты собрался двигаться, Митя? Заканчивайте с позициями и обустраивайте лагерь. Если все пройдет гладко, мы отсюда двинемся только послезавтра.

— Слушаюсь.

Глянул в спину брату. Вот ведь. По сути, посторонний человек. Но за прошедшие годы успел сродниться с ним. И теперь переживает, как за родную кровиночку. Правда, порой ловит себя на мысли, что относится к нему не как к брату, а как к сыну. Ну да ничего удивительного. Это телу Ивана всего двадцать восемь. А сидящим в нем душе и разуму уже пятьдесят пять. Вот так-то.

Через час с докладом об окончании разгрузки своего первого полка подошел командир первой же бригады, полковник Худоруков. Господи, ну прямо смех и грех. Как глянешь на полковников в иных армиях, так мужики зрелые, не моложе сорока. А тут — двадцать семь лет. Трепещи, враг! Надо отметить, что только диссонанс в возрасте и наблюдается. Во всем остальном порядок.

У него вообще основная часть корпуса — молодежь. Потому как из них проще вылепить то, что тебе нужно. С взрослыми и состоявшимися личностями необходимо разворачивать вдумчивую агитационную работу. А Карпов в этом не спец. Нужный же кадр пока под руку не подворачивался. Как тот же Овечкин.

При мысли о погибшем Кузьме стало немного тоскливо. И сблизиться успел с ним, и поди найди этому уникуму замену. Ермолай, конечно, старается, но до покойного ему ой как далеко.

Карпов и лично прикладывал серьезные усилия в деле воспитания и обучения специалистов. Но сугубо в том, что умел сам. Вот, к примеру, весь его первый десяток сегодня на должностях командиров бригад и полков. Степанов Ефим, друг детства, заведует тыловым обеспечением. И получается у них просто замечательно. Уже в чем-то и ему фору дадут. Да и понятно, учитывая, что Иван, в отличие от них, не проводит все свое время в ратных учениях.

Самый лучший из его новоявленных полковников сейчас остался в Замятлино. Разобиженный на весь белый свет и Карпова в частности. Артем Жабин реально на голову выше всех комбригов, и здесь ему цены бы не было.

Но все же и в Замятлино он на своем месте. А кому еще можно доверить тыл, как не лучшему? Да, шведов в оккупированных новгородских землях удалось обезглавить. Но кто сказал, что это гарантирует безопасность? Обижается Артем, дуется, а ведь случись беда за спиной, так практически в одиночку встанет против шведа. Вот как оно все кучеряво.

И был еще один незаменимый кадр. Гришка Рыбин. Этого оставлять в Замятлино Иван и не подумал. Его лешаки в походе на вес золота. Один из взводов сейчас уже должен быть в Дерпте, чтобы ударить в спину обороняющимся. Остальные три обеспечивали скрытность высадки, заняв все дороги в округе. Безусловно, шведский комендант города узнает о приближении русских загодя. Но при этом в запасе у него окажутся не дни, а часы. Разница, йолки.

— Будь здрав, боярин.

— И тебе поздорову, Ермолай, — окинув внимательным и выжидательным взглядом нового начальника службы безопасности, поздоровался Иван.

— Прибыл человек из Дерпта. Весть принес. В городе все в порядке. Приказ Кудря получил, действовать готов.

— А вот это радует, — ухмыльнулся Карпов.

Медленно. Чертовски медленно разворачивается десантная операция. В лучшем случае они будут у Дерпта к вечеру третьего дня. Но это ничего не меняет. Коль скоро взвод лешаков уже внутри и готов действовать, у шведов попросту нет шансов выстоять.

Сначала он почувствовал… Хм. В том-то и дело, что не почувствовал рук. Какое-то тупое онемение, и больше ничего. Потом занемевшее тело. Но оно-то как раз болело, что и радовало куда больше, чем ситуация с руками. И лишь под конец проступила тянущая головная боль. Очень похоже на тяжкое похмелье. Вот только он уж успел позабыть, когда в последний раз пил допьяна. А уж до поросячьего визга — так и подавно. Так что не с чего было так раскалываться многострадальной головушке.

Хм. Ну, допустим, он не припомнит ничего такого, что могло бы послужить причиной подобного состояния его тела. Но факт остается фактом. Оно было далеким от благостного. А значит, что-то такое эдакое все же имело место быть.

Наконец он открыл глаза. Ага. Было непонятно, стало куда запутанней. Он даже поначалу не поверил в реальность происходящего. Но видение мрачного подземелья не желало никуда исчезать.

Все именно так. Он находился в каком-то сыром каземате с осклизлыми стенами и небольшим оконцем где-то под потолком. Вонь стоит такая, что не приведи господи. Впрочем, это наименьшая из неприятностей. Куда интереснее то, что он в одних исподних портках, да еще и висит на руках, закованных в кандалы. Ага. Похоже, ноги вполне достают до пола. Просто колени подогнулись под бесчувственным телом.

— Ы-ы-ы-у, — нечленораздельно выдавил он из себя, попытавшись встать на ноги и не преуспев в этом.

— Ты гля, Тимоха очнулся, — послышался до боли знакомый голос десятника.

— Кха. Клим, ты? — наконец сумел выговорить парень.

— Я, Тимоха, кому же еще-то быть. Ты на ноги вставай. Больно долго на руках висишь, кровь застыла.

— Ага. Я щас.

Попытался встать. Не получилось. Потом еще разок. Порядок. Вроде бы стоит. Ага. Надо же желудок вывернуть, а то как же. Непорядок, водится в брюхе всякая муть, понимаешь. И вообще, мало тут вони, добавить надо. Ох, мамочка родная. Ну хоть полегчало, и голова малость начала соображать. Ну и говорить получается получше.

— Клим, а что это было?

— Что-что. Потравили нас, — крякнув, ответил десятник. — Сначала караульных в доме, а потом и остальной взвод. Всех. Никого не пропустили. Надо было своими продуктами пользоваться. Ну да все мы крепки задним умом.

— Так это, получается, Кляйн этот клятый нас и потравил?

— Ну слава тебе господи, сообразил. Так ты той травленой каши еще и побольше иных съел, а сложением пожиже нас будешь, вот и проспал дольше всех. Думали, уж и не проснешься.

Угу. Проснулся. И плохо ли, хорошо, но стоит на своих ногах. Но, кажется, лучше бы ему все же не приходить в себя. Руки, конечно, все так же задраны вверх. Но теперь он на них не висит, и они согнуты в локтях. А еще, если вытянуть вверх одну из рук, то, пропустив через кольцо не очень длинную цепь, вторую можно опустить пониже, до уровня плеча.

Словом, хорошо, плохо, но кровь побежала по жилам, доставляя нестерпимую боль. Тимофей часто задышал, брызжа слюной и не в состоянии сосредоточиться ни на чем ином, кроме собственных страданий. Но это пока были только цветочки.

— Тимоха, ты фокус свой с пальцем помнишь? — вновь позвал Клим.

В ответ парень только согласно кивнул, бросив на товарища взгляд, полный вселенской тоски. Его ведь и так корячит, а тут… Вынимание большого пальца из сустава — процедура и без того болезненная. А если это наложить на уже одолевающую его боль, то и вовсе получится пытка. Но…

Хрясть!

— А-у-у-эхр-р-р, — сдерживая болезненный крик, простонал или скорее прохрипел он.

Левая рука потянулась сквозь кольцо кандалов. Не обошлось без содранной кожи, но еще немного страданий, и он упал на каменный пол, присыпанный прелой и грязной соломой. Зато теперь руки опустились вниз, и кровь заструилась быстрее, многократно усиливая неприятные ощущения.

Но товарищи восприняли эти его мучения возбужденным шепотком. А то! Это же единственная их реальная возможность на спасение. Кривясь от боли, вставил на место палец, едва не огласив каземат отборной площадной бранью. У него бы получилось. Рулады выводил что твой соловушка. Но только шумно и часто задышал сквозь сжатые зубы.

— Ты как, паря? — заботливо спросил десятник.

— Н-нормально. Все н-нормально, — оглядывая остальных товарищей, заверил Тимофей.

Вместе с сержантом их тридцать один человек. В каземате находилось только шестнадцать, прикованных к вбитым в стену большим кольцам. И где остальные? Места вдоль стен еще предостаточно, так что вопрос вполне резонный.

— Сержанта как старшего пытали, — начал пояснять Клим. — Потом и остальных забрали и казнили на площади перед горожанами. Чтобы дух им, значит, поднять. Боярин с ходу начал бомбардировку и попытался штурмовать. Но ничего-то у него не вышло. Вот и устроил комендант представление. Нас оставили на закуску.

— Боярин штурм учинил? И город бомбил?

— Бомбил, а то как же.

— Ничего не слышал, — тряхнув головой, сокрушенно произнес Тимофей.

— Ну так, ясное дело, не слышал, — пусть и в цепях, но вполне себе авторитетно заявил Клим. — Сейчас-то как?

— Вроде более или менее оклемался.

— Вот и ладно. Выниматься отсюда надо, Тимоха. Как — не знаю. Но надо.

Понятно, что надо. И понятно, что действовать нужно ему одному. Во всяком случае, пока. Но хоть подумать-то могли бы и все вместе. Так нет же. Клим сразу обозначил, мол, ничего не знаю, сам решай.

Поднялся Тимофей на ноги, подобрал цепь кандалов. С левой-то руки, заплатив болью, снять получилось. А вот с правой такой номер уже не пройдет. Придется пока походить с украшением.

Пленники закованы, да еще и развешены по стенам. Ну ладно, расставлены, но разница невелика. Полное изуверство — так-то сковывать. Или это особая честь лешакам? А что, очень даже может быть. Чай, они не в чистом поле собирались биться со шведом, а со спины резать. Ну и ляд с ними. Не до того сейчас.

Непонятно, какого тогда рожна запирать входную дверь. Не выбей однажды Тимофей себе на тренировке палец — и шансов высвободиться никаких. Как, впрочем, и сейчас никакой возможности снять оковы с товарищей. Тут нужны как минимум молоток и зубило, чтобы срубить заклепки. Но здешние тюремщики придерживаются простого правила. Коль скоро есть в каземате дверь, то она непременно должна быть заперта.

Н-да. Даже будь здесь набор отмычек, ничего-то у него не получилось бы. Нет тут замочной скважины. Дверь открывается наружу, и в коридоре имеется засов, входящий в каменную стену. Ну и там уж наверняка какое-нибудь навесное чудо. Хм. И, пожалуй, не такое уж большое. Просто незачем. Изнутри к нему все одно не подступиться.

— Ждать надо, — вздохнул Тимофей. — Может, еду принесут.

— А может, шумнуть? — предложил другой лешак.

— На шум пожалуют несколько человек. С парочкой я еще туда-сюда, как-нибудь управлюсь. А как больше, так могу и не сдюжить.

— Ну как работа, Елизар Гордеевич? — довольно взирая на дело рук своих, спросил Карпов-младший у капитана парохода.

Трудиться пришлось весь остаток ночи и еще пару часов после восхода солнца. Но вроде бы все получилось как надо. Задумка Карпова-старшего была воплощена в рекордные сроки. Конечно, без необходимых испытаний, опытов и тщательных расчетов нельзя сказать, что все будет работать должным образом. Но для путешествия до озера хватить должно, а там можно будет перецепить баржу традиционным способом.

Дивизия снималась с места и выдвигалась по Нарвской дороге навстречу армии генерала Левенхаупта. Колонна получалась изрядной. На каждую роту приходилось минимум по две большие армейские повозки Замятлинского каретного завода. В них хранилось имущество роты и продовольствие на семь дней. Еще на три дня несли в своих вещмешках солдаты.

Добавить в колонну еще и немалое количество раненых, и это серьезно обременило бы дивизию, существенно повлияв на ее маневренность. Поэтому было принято решение отправить раненых в псковский госпиталь. Да и Кузьму необходимо срочно переправить в Псков, дабы пресечь действия боярина Борятского. Через стерегущие реку галеры без пушек не прорваться. А использовать их с пароходика никак не получится. Поэтому планировалось задействовать баржу, что разом снимало все проблемы.

Правда, лишь на первый взгляд. Дощаник можно только буксировать. Ладно если удастся прихватить галеры на стоянке и расстрелять их, выведя пушки на позицию. Но ведь они могли столкнуться с противником и во время движения, а тогда пароход перекроет сектор обстрела.

И тогда задумали использовать опыт трехлетней давности, когда пароход толкал баржу перед собой. Правда, та была значительно меньше нынешней. С этой конструкция получится весьма неповоротливой. Но и выбора особого нет. Вот и принялись за дело.

— Пробовать нужно, Дмитрий Архипович, — глядя с прищуром на сцепку баржи с пароходом, произнес капитан «Окуня».

— Ну так давай пробовать. Времени уже прилично, а у нас еще и конь не валялся.

Дивизия уже завершила переброску на левый берег Эмбаха. Полки готовились выдвигаться дальше. Шведское командование, выбравшись на восточный бастион, наблюдало за манипуляциями русских. Карпов не обращал на это внимания, потому как действовал именно так, как и предполагал один из планов короля Карла.

Саперы спешно разбирали мост, укладывая материалы на баржи. Их командам предстояло сплавить суда вниз по течению и приткнуть на каком-нибудь глухом участке берега. Мало ли как оно все обернется. Суденышки — хоть и дешевые плоскодонки, прозываемые дощаниками, но на их постройку нужны и время, и затраты. А к чему лишние хлопоты. Можно и здесь оставить, но мало ли как поступят шведы. А ну как спалят?

Раненых уже сосредоточили на берегу в готовности к погрузке. Вот только грузить пока некуда. Поэтому долго рассусоливать не стали. «Окунь» подал короткий гудок, и плицы ударили по воде, отводя сцепку от берега. Пробежались на полверсты вниз по течению. Потом возвратились задним ходом. О том, чтобы развернуться, не могло быть и речи. Уж больно неповоротливая конструкция. Но держать курс при движении все же получалось достаточно уверенно.

Пока проводили ходовые испытания, раздалось несколько орудийных выстрелов и отдаленных разрывов. Дмитрий предложил решить проблему высокой пробивной способности пушечных снарядов, попросту уменьшив навеску пороха. Правда, такой подход требовал новой пристрелки орудий, чем сейчас и занимались артиллеристы.

Они появились, когда погрузка раненых была практически завершена. И Дмитрий поспешил к командиру взвода из его артполка. Ну а кому еще он мог доверить это задание, как не лучшему своему офицеру поручику Найденову?

— Ну что там, Василий Иванович?

— Все хорошо, господин майор, — с явным удовлетворением ответил парень лет двадцати двух с погонами поручика на плечах. — Конечно, стрельба так себе, и снаряд далеко не бросишь, и точность немного упала. Но если не далее полуверсты, то вполне приемлемо.

— Не близко ли? А ну как опять станет прошивать оба борта?

— Не знаю. Судно нужно, чтобы испытать. А тут одни лодки да баркасы. Но я так полагаю, что теперь снаряды все же будут рваться внутри. Жаль, зажигательных нет. Ну да и так управимся.

Это точно. Зажигательные снаряды в боекомплект артиллерии в этот раз не входили. Карпов собирался захватить город, а не выжигать или рушить. Во время бомбардировки обстреливать старались лишь военные объекты. В жилые кварталы разве что какой шальной снаряд прилетал. Поэтому в целом город остался невредимым.

— Ты шрапнельные снаряды-то прихватил? — спросил Дмитрий.

— Нет, господин майор. Да и незачем. В дивизии каждый снаряд на счету. Эвон какое войско на подходе, да и за спиной сила серьезная. А нам только и того, чтобы прорваться. Сотни снарядов для галер более чем достаточно. Глядишь, еще и на обстрел берега останется. А когда будем проходить мимо, четыре картечницы добавят. Хватит, — убежденно закончил Найденов.

— Н-да. Ну, возможно, ты и прав. С Богом, Василий Иванович.

— Не поминай лихом, Дмитрий Архипович.

Первое орудие уже вкатили на баржу, и поручик поспешил на борт, чтобы проконтролировать его установку. Всякое может случиться. А ну как придется палить с палубы. Лучше все лично проконтролировать, чтобы потом не искать виноватых.

Дмитрий же поспешил заняться проблемами полка. В связи с поднявшейся кутерьмой что-то упустить было проще простого. И без того прорву времени убил на переоборудование баржи.

— Здравия желаю, господин поручик.

— Здравствуй, Елизар Гордеевич. Ты уж извини, хозяйничаю я тут у тебя, — разведя руками, слегка повинился Найденов.

— То ты не у меня хозяйничаешь, — возразил капитан и кивнул в сторону здорового бородача. — Вон у него. Он на этой барже за главное начальство.

— Ничего, Елизар Гордеевич, нехай хозяйничает, лишь бы прок от того был. Эвон Дмитрий Архипович похозяйничал малость, и как ладно вышло соединить дощаник и пароход, — добродушно отмахнулся бородач.

— Ох и добрый же ты сегодня.

— А чего мне не быть добрым? Чай, особо-то не спросят. Опять же, через шведа идти, а значит, и оборону крепить надо, — хитро подмигнул мужик и вернулся к своим обязанностям.

— Я что спросить-то хотел, Василий Иванович. Тебе как лучше бить, прямо с палубы или с берега?

— С берега оно предпочтительней. Тогда я поручусь, что с расстояния в полверсты вобью в цель каждый снаряд.

— Ага. Хорошо. Тогда высадим тебя так, чтобы все как надо было.

— А как ты узнаешь, где нужно ссаживать-то?

— Подскажут.

— И кто?

— Нешто ты думал, что мы как слепые котята пойдем? Еще с рассветом вниз по реке ушел десяток лешаков. Так что и встретят, и обскажут, и место для схода на сушу укажут. Просто я подумал, как если нет надобности в том сходе, так и не заморачиваться. Чтобы время не терять.

— Елизар Гордеевич, я что еще уточнить-то хотел. Поможете пушки спустить? А то мало ли какой берег случится.

— Ты на этот счет не беспокойся. Народу из экипажей барж душ тридцать наберется. Да все сплошь крепкие мужики. Надо будет, они не то что скатят твои пушки, а на руках снесут.

Свист дудки комита[23]. Барабан, отбивавший ритм, умолк, и весла замерли, поднятые над водой. Новый свист, и гребцы начали табанить[24]. Галера резко сбавила ход и наконец легла в дрейф в непосредственной близости от баркаса с тремя рыбаками на борту.

Если судить по внешности, то они были родственниками. Хм. Ну или скорее все же отец вышел в море со своими сыновьями. Старшему мужчине на вид лет сорок, парням около двадцати и восемнадцати. Возможно, они уже успели сделать родителя дедом, но внукам, ясное дело, рановато выходить в море.

— Эй, рыбак, я смотрю, у тебя сегодня хороший улов, — подойдя к фальшборту, произнес один из моряков.

— Хвала Господу, герре офицер, — отозвался старший из рыбаков, взглянув на мундир говорившего.

Ему и впрямь грех жаловаться. Отделенный перегородками грузовой отсек баркаса был полон рыбы. Не сказать, что это великое богатство. Но тем не менее сегодняшний день принесет в их дом какой-никакой, а прибыток.

— Подплывайте к впускному проходу, — указывая в сторону кормы, распорядился офицер.

На галере в кормовой части таковых два, с левого и правого бортов. Представляют собой постоянные трапы, висящие над водой. Подходить к судну, ощетинившемуся десятками весел с борта, все же несколько неудобно. Вот и устроили проходы там. По ним сразу же попадаешь на ют. На парусниках это скорее шканцы, потому что именно здесь располагается штурвал и несет службу вахтенный офицер. Но между галерами и парусниками хватает отличий.

— Как тебя зовут, рыбак? — обратился к поднявшемуся на борт мужчине офицер.

Н-да. Какой-то неприметный, блеклый, невысокий, щуплый и вообще весь из себя средненький. Вроде манера держаться, речь, походка и жесты указывают на дворянское происхождение. Но вот так пройдешь мимо и не запомнишь. Самый обычный дворянчик, каких много.

— Хенрик Манссон, герре лейтенант, — ответил рыбак, рассмотрев на горжете знаки различия офицера[25].

— Откуда ты?

— Наша деревушка стоит на Апсё, герре.

— А рыбой торгуешь в Карлскруне?

— Так, герре.

— Значит, местные воды знаешь хорошо?

— Конечно, герре, — не понимая, к чему клонит офицер, продолжал отвечать рыбак.

При этом он все же осмелился осмотреться. Гребцы, как им и положено, находились на своих скамьях. Однако все они были в синих мундирах. Получается, солдаты. Ну да ничего удивительного. В Карлскруне, главной морской базе Швеции, каких только слухов не ходит. Поговаривают, король приказал тайно выстроить целый галерный флот, чтобы поквитаться с псковичами. И на ту флотилию гребцами определили всех каторжан. А откуда взять такое количество осужденных? Вот и начали набирать в команды галер солдат.

Так что с солдатами, сидящими на гребных банках, все ясно. Как и с самой галерой в этих водах. Военный вблизи главной военно-морской базы — это нормально. Но вот то, что с ним беседует только этот офицер, очень даже странно. Манссон, конечно, понимает, что не всякий капитан станет разговаривать с простым рыбаком. Но здесь вообще не слышно голосов. Свист ветра, скрип такелажа, стук дерева, лязг металла — и ни единого слова или шепота. А там, где собирается не одна сотня человек, так не бывает!

— Это хорошо, что ты знаешь здешние воды, — произнес лейтенант и тут же подал знак стоявшим в сторонке троим солдатам.

Те все так же молча направились к проходу и спустились в баркас. А вскоре остававшиеся там парни были отконвоированы на палубу и заняли место подле старшего.

— Сыновья? — кивая в их сторону, все же уточнил офицер.

— Так, герре, — подтвердил глава семейства, осознавая, что попал во что-то дурное.

— Вот и замечательно. Сегодня счастливый день для твоего семейства, Хенрик. Мы покупаем весь твой улов. Свежая рыбка нам совсем не помешает. И получишь ты за нее тридцать риксдалеров[26].

— Столько не стоит не то что моя рыба, но и все мое имущество, — силясь понять, какую судьбу уготовил Господь ему и сыновьям, произнес мужчина.

— Но столько стоит твоя услуга, Хенрик.

— И что я должен сделать?

— Отвести нашу галеру к неприметному островку с укрытой от посторонних взоров стоянкой. А потом скрытно проведешь две наших лодки в Карлскруну и обратно. Получишь плату, вернешься домой и забудешь о нашей встрече. Как видишь, все просто.

— Очень похоже на тридцать сребреников. За такое можно и головы лишиться, — набравшись смелости, все же произнес рыбак.

— Можно, разумеется, — не стал отрицать лейтенант. — Но выбора у тебя нет. Либо ты нам помогаешь, получаешь награду и молчишь о том до конца дней своих, либо вы все умрете прямо сейчас, а мы найдем кого-нибудь другого. Ну и вашу рыбу заберем просто так. Выбирай, Хенрик.

Манссон переглянулся с сыновьями и тяжко вздохнул. Кто бы сомневался в его решении. Мало найдется способных поступить иначе при таком-то раскладе. Неизвестно, сдержат ли свое обещание эти люди в плане оплаты и свободы. Но в том, что в случае отказа лишат жизни и единственный шанс остаться в живых — это помочь им, сомнений никаких.

Примерно через час интенсивной гребли рыбак привел галеру в бухту, окруженную скалами. Вход в нее был с изгибом, и уже с расстояния в полверсты не понять, что тут есть укромная стоянка. Со стороны моря видна одна сплошная гряда скал. Но места здесь едва хватало на одну-единственную галеру. Пришлось работать веслами враздрай, чтобы развернуть корабль носом к выходу. Ну и перекрыть его орудиями, понятное дело. Мало ли кого принесет.

Выставили посты. И пока ждали темноты, солдаты рассредоточились по скалистому берегу. Если не разбредаться, то можно разместиться с относительным удобством. Ну и скрываться теперь уже незачем, а потому меж скал полилась русская речь. Шутки, прибаутки, залихватский свист и раскатистый хохот.

На каменной площадке появились треноги с котлами. Очень уж захотелось наваристой ухи. Ну и запеченной рыбки. А то как же, грех ведь не воспользоваться, коли такой улов привалил. Разумеется, горячим их никто и не думал обделять. На камбузе установлены большие котлы, так что и щи, и каша, и сбитень — все это есть. Но та пища казенная, кашеваром на всех разом сготовленная. Сейчас же служилые кто во что горазд стараются.

Атаман Демин оглядывал представшую картину, довольно щерясь, как матерый волкодав, взирающий на щенков. Хотя тут были даже те, что годились ему в отцы. Но то по возрасту. А вот опытом, воинской сноровкой и знанием морского дела с ним мало кто мог встать вровень. Хм. Да, пожалуй, и никто. Атаману положено быть первым во всем, вот он и соответствует. Даже премудрость световой сигнализации постиг. Да так, что заткнет за пояс весь этот молодняк из сигнальщиков.

Только корабельную машину не удалось осилить. Да и то если она не станет кочевряжиться, ему вполне по плечу запустить ее и пойти под парами. Но ведь с машиной той не все так просто. Вот возьмет упрется, как осел, и поди сдвинь ее с места.

Н-да. Нет у него машины. И его красавицы «Ласточки» нет. Сгинула в балтийской водице. Жаль. Ладный был кораблик. На загляденье. Правда, Иван Архипович предложил было установить на галере, так же поименованной «Ласточкой», машину на мускульной тяге. Она, мол, куда проще будет. А случись, так можно собрать и вовсе без единого гвоздя. Шесть десятков гребцов вполне способны поддерживать скорость, ничуть не уступающую паровой машине. При сегодняшних двухстах пятидесяти гребцах галеры получаются три полные смены.

Игнат поначалу загорелся этой идеей. Но потом посидел, подумал и дал отбой. Машина — это замечательно. Но она сразу же изменит облик галеры. Гребные колеса, как и отсутствие весел, сразу же бросятся в глаза. А вот если корабль практически не претерпит изменений, то эдак получится куда как справно.

Даром, что ли, казаки пользовали турецкие галеры в морском промысле. А что до хождения под чужим флагом и ношения вражеской формы, так с тем пускай благородные мучаются. Лично ему, атаману Демину, ничуть не зазорно брать добычу столь бесчестным образом. И гордыня взор не застит, и за славой он не гонится. Главное — результат, а тот есть. Все остальное приложится.

Карпов было удивился подобному подходу. Но прикинул и принял правоту атамана. Еще и выразился так, что, мол, от засланных казачков порой польза может проистекать необычайная. Суть высказывания Демин не уловил, даже когда боярин ему все объяснил. Нет, понятно, что действовать будут под видом шведа. И беды у врага будут именно оттого, что их примут за своих. Но при чем тут «засланные казачки», так и не уяснил. Карпов же, не найдя удобоваримого объяснения, попросту махнул рукой.

Что касается машины, то боярин все же решил ее построить. Но устанавливаться она будет не на галеру, а на ладью. Так сказать, чтобы опробовать идею и провести ходовые испытания. Накатывало порой на Карпова такое. Загорится какой новинкой и удержу не ведает, хотя война уж в дом стучится и на вече горячо обсуждается вопрос, воевать ли шведа или погодить, пока еще больнее ужалит.

Не сказать, что галеры совсем уж не изменились. Вместо трех тяжелых орудий на носовой площадке установили четыре стальных, Замятлинского оружейного завода. Дульнозарядные. Но то не беда. При наличии должной сноровки перезарядка их выходит скорой. С точностью у них похуже, чем у нарезных, но зато и снаряды оба борта насквозь не бьют, а рвутся в утробе корабля. С начинкой из греческого огня получается очень даже знатно.

За ненадобностью убрали с бортов и фальконеты. Их заменили четыре скорострельные картечницы, по две на артиллерийской платформе и над ютовой надстройкой. И не смотри, что их втрое меньше, чем прежних. Бьют так скоро, что и двум десяткам за ними не угнаться. И перенести их на другую позицию не проблема. А понадобится, так всю артиллерию можно установить и на сухопутные лафеты, благо таковые имелись в трюме.

Иное дело, что все эти изменения на расстоянии не особо-то и рассмотришь. А потому и говорить о том не след. Да и не нужно им до поры выделяться.

Кстати, порассказали тут Игнату, что иноземцы вой подняли о бесчестном оружии псковичей. И давай договариваться о том, чтобы такие снаряды не применять. Совет бояр с вниманием выслушал заявившихся послов, да и отправил их восвояси. Ну не нравится вам горькая пилюля, так и не воюйте. Угу, как же, успокоится швед, держи мошну шире. Он ить думает, что побил все военные корабли псковичей. Да не тут-то было.

Флотилия псковская была разбита, с этим спорить не приходится. Но это вовсе не значит, что она побеждена. Как сказал Карпов, главное — это не пушки и не корабли, а люди. Только когда они смирятся с поражением, сложат руки и прекратят драться, это можно будет назвать поражением. Пока же проиграно лишь первое сражение. Многие нашли свой конец на дне Балтийского моря. Но не все. И оставшиеся не просто были готовы сражаться. Они уже действовали.

Шведам пока невдомек, что их корабли стали пропадать. Потратив пару месяцев на подготовку, псковичи вышли в море. Уже было захвачено шесть торговых судов, которые вместе с экипажами доставили в Усть-Нарву. Это так переименовали прежнюю морскую гавань, Нарва-Йыэсуу. Потому как выговаривать такое на русском — язык сломаешь.

Морячков же определили на постой в узилище. Пускай посидят до конца войны. В Усть-Нарве, Нарве и Ивангороде развернулись людишки Кузьмы Платоновича. А посему вести оттуда к шведу не уходят. Ну да шила в мешке не утаишь. Вскорости все же прознают о безобразиях, творимых двумя псковскими галерами.

Эти корабли были захвачены в ходе того самого памятного боя. Да еще и народу освободили изрядно, на два полных экипажа хватило с лихвой. Все новгородцы, обозленные на шведа так, что зубами грызть готовы. Кто за обиду, кто за порушенный дом, а кто и за побитую семью. По-разному у них сложилась судьба да свела всех на гребной банке.

Два месяца из бывших галерных рабов делали солдат, безжалостно вколачивая в них воинскую науку. Не сказать, что теперь они были достойными вояками. Но кое-чему обучиться успели. Единственное, с чем они могли обращаться мастерски, так это с веслом. Ту науку в них вбили плетьми. Правда, сейчас они гребли не за страх, а за совесть. Ну и в прибыток себе, чего уж там.

Товары и суда сдавались в казну боярина Карпова за треть стоимости. За каждый уничтоженный или захваченный боевой корабль назначена премия. Линейный — три тысячи рублей, фрегат — две, галера — одна. За захваченные — плата вдвое. Зкончится война, и вернутся бывшие каторжане в родные дома или на пепелища не с пустыми руками. Будет чем поднять свое хозяйство.

А погибнут, так и не беда. Вся их деньга оседает в банке, учрежденном Карповым. Там же морячки указали, кому именно должно выплатить сбережения сгинувшего и где тех наследников искать. Уверенность в том, что боярин не обманет, железная. Он такой. И не раз уж то подтверждал и словом, и делом.

Но не все измеряется серебром. И сегодня они здесь вовсе не за звонкой монетой. И шли сюда скрытно, обходя все встречные суда. Потому как, кроме своей мошны, есть еще и долг воинский. И именно выполняя приказ, забрались они более чем за тысячу верст от Нарвы.

Хм. С другой стороны, кто же им запретит пощипать шведа на обратном пути? Тут ведь главное — полученный приказ выполнить. Так они его и исполнят в лучшем виде. Н-да. Не сглазить бы. Мало ли как можно беду накликать.

С темнотой спустили две легкие лодки. На таких по открытому морю ходить — судьбу испытывать. Но для тихой водной глади шхер — то, что надо. Стремительное, верткое и смертельно опасное. У каждой на носу, словно бушприт, торчит труба огнемета. На дне — емкость на десяток ведер, наполненная греческим огнем. Помнит Игнат, как однажды уж горел турецкий флот, политый этим зельем. Вот и шведу черед пришел отведать горячего гостинца.

Карлскруна была заложена всего-то два десятка лет назад как новая база военного флота. Город развивается быстро и по населению сегодня уступает только Стокгольму. Здесь сосредоточено основное кораблестроение Швеции. Как следствие он является местом стоянки основного военного королевского флота.

Надо сказать, что территория хорошо защищена. Жерла мощных орудий двух фортов неусыпно стерегут единственный проход между островами, доступный крупным кораблям. Но псковичи и не собирались ломиться сквозь огонь и пламя морской схватки. Тихо прокрасться, пустить красного петуха и броситься наутек. Вот та тактика, которая должна принести им успех…

— Горит! Игнат Борисович, горит! — возбужденно выкрикнул наблюдатель, тыча рукой в сторону разгорающегося вдали огонька.

Пока довольно скромный. Но с каждым мгновением разрастается все сильнее и сильнее. К слову, до него не меньше восьми верст, и то, что отсюда кажется робким огоньком, на деле уже само по себе является серьезным пожаром.

— Вижу, не голоси, — отмахнулся атаман от парня.

Пост годился лишь для одной цели. А именно — для наблюдения за Карлскруной. Охранять стоянку галеры на таком удалении, да еще и в непроглядной ночи, дело безнадежное. Конец июля, белые ночи уж миновали, и в урочный час мир окутывала настоящая темнота. Зато благодаря высоте, преобладающей над соседним островом, и просвету между тремя другими можно рассмотреть объект атаки.

В подзорную трубу видно лучше. Тем не менее удается различить только пламя. Но вскоре появилось настоящее зарево разрастающегося пожара. Ведь что такое, по сути, верфь? Это горы древесины. И надо уточнить — добротно высушенной.

Донесся далекий раскатистый орудийный грохот. Еще один. Еще. Удастся ли парням вырваться из этого ада? И вообще, сумеет ли найти обратный путь этот Хенрик? Да куда он денется! Даром, что ли, делали ставку именно на местного рыбака? Они тут все шхеры и фьорды знают как свои пять пальцев. Дорогу найдут. Главное, вырваться из гавани.

А тем временем пламя пожарища в порту и городе все разрасталось. Еще немного, и вдали стал различим эдакий купол — непроглядная мгла, подкрашенная снизу алым. Зрелище завораживающее. А при осознании того, что там сейчас гибнет костяк шведского флота, становится еще и радостно. Выкусите — от уничтоженной псковской флотилии!

Посчитаться за погибших братьев-казаков и тех псковичей, с которыми успел сдружиться, — это святое. Горечь поражения имеет мерзкий вкус. Пусть враг и несет потери, быть битым неприятно. И вот сейчас они уже не укололи шведа в очередной раз, а двинули ему булавой. Так сказать, от всей широкой русской души. Для начала. Только войдешь во вкус, а там и удержу знать не будешь.

Лодки появились часа через два. Как раз к началу предрассветных сумерек. Ни шведские пушкари до них не добрались, ни рыбак не заплутал. Ну и вторая лодка не потерялась благодаря светящимся гнилушкам. Тут важно не отдаляться, чтобы не упустить из виду бледные зеленоватые огоньки.

С угрюмыми рыбаками расплатились честь по чести, оставив их в той самой бухте. Как поступать дальше, пускай решают сами. Это псковских моряков больше не касается. Они свое дело сделали, и теперь можно возвращаться с чувством исполненного долга…

Средняя скорость парусного судна при дальних переходах не столь уж велика, как это может показаться на первый взгляд. Она составляет всего-то три-четыре узла. Ветер непостоянен и порой меняет направление от бокового до встречного. Поэтому капитан лавирует, ведет корабль галсами, чтобы поймать поток, неизменно выписывая замысловатые зигзаги. А порой случаются полные штили, когда суда замирают с безвольно обвисшими парусами.

Галера подобных недостатков лишена. При попутном ветре она будет стремительно рассекать водную гладь, хотя и не столь мореходна, как крупные суда. При встречном или штиле ей нет необходимости лавировать или ждать. В этом случае попросту убираются паруса, и она продолжает путь на веслах. Скорость не столь велика, как при попутном ветре, верст шесть-семь в час. Но зато и курс не виляет, как вывалившийся из кабака и изрядно принявший на грудь пьянчужка. Так что весело пошли. Да еще и с чувством исполненного долга.

Размеренная поступь, пыль, вздымаемая солдатскими башмаками, бряцание оружия, лязг металла и изредка раздающееся чихание тех, кому уж совсем невмоготу. И все это при полном молчании, что было необычно даже для дисциплинированных солдат шведской армии. Капралы, сержанты и офицеры подавали команды только жестами.

Конечно, это необычно. И уж тем более на фоне того, что встречает солдат шумная толпа выбежавших к дороге жителей села, а вокруг кружила вездесущая детвора. Дел в крестьянском хозяйстве более чем достаточно. Но полк шведской пехоты на марше — все же зрелище нечастое, а потому не может не приковывать взгляд.

Будь крестьяне более сведущи в военном деле, непременно обратили бы внимание на некоторые странности. Например, на мушкеты непривычной конструкции. На отсутствие шпаг, вместо которых на поясах висели тесаки. На немалое число артиллерии. Причем все пушки также отличал нетипичный внешний вид. Ну и на плотно набитые парусиновые мешки на спинах солдат вместо сумок, что носились на боку. Но, как уже говорилось, это могли приметить люди сведущие. Обывателям же в первую очередь бросались в глаза характерные сине-желтые мундиры шведской армии.

Наконец село осталось позади, и вдоль дороги потянулся смешанный лес. Но полк продолжал двигаться вперед, сохраняя молчание. Солдаты и офицеры не проронили ни единого слова. Хотя последние неплохо понимали шведскую речь, от разговоров им лучше воздержаться. Русских в них, может, и не опознают, но и за шведов уж точно не примут.

Карпову ничего не стоило переодеть третий полк майора Забережного в шведскую форму. Благо пленных было более чем достаточно, а потому даже удалось подобрать одежду по размеру. Иное дело, что она была куда неудобнее привычной, но тут уж ничего не поделаешь. Если удастся отыграть хотя бы сутки, задуманный маскарад оправдает себя в полной мере. Сохранение же секретности до самого момента нанесения удара так и вовсе будет джекпотом.

Полк сумели перебросить на побережье Швеции без хлопот и труда. Вышли к финскому берегу и дальше пошли шхерами. Сквозь Аландский архипелаг поднялись к северу, затем повернули на запад и приблизились к восточному побережью Швеции в Ботническом заливе. Вошли в реку Далельвен, не вызвав никаких подозрений. Глухой провинциальный городок Скутскар незаметно миновали ночью. Поднялись вверх по течению реки на три десятка верст, пока она была проходима для галер. Далее высадка, и развернувшиеся суда все так же под прикрытием темноты двинулись к морю, где им надлежало ожидать возвращения полка.

Карпову же до намеченной цели предстоял еще двухдневный переход. Причем восемнадцать картечниц и четыре орудия с боекомплектом приходилось тащить на своих руках. На галерах не так много места, чтобы перевезти еще и лошадей. И без того шли с изрядным перегрузом. Не взяли с собой даже полевые кухни. Вместо обычного трехдневного пайка солдаты несли четырехдневный.

Плюс к этой поклаже у каждого бойца дополнительная ноша в виде одного фунта пироксилина. Признаться, в финансовом плане Ивану этот поход обходился весьма дорого. Впрочем, его манера ведения боевых действий для данного времени вообще отличалась просто запредельной расточительностью.

Понятно, что эффект превосходил все ожидания. Но мало какое государство могло бы потянуть подобные расходы. Того, что тратил боярин на вооружение, экипировку и снабжение своей дивизии, с лихвой хватило бы на всю шведскую армию. А она в общей сложности насчитывает более шестидесяти тысяч человек…

С каждой пройденной верстой соблюдать секретность становилось все трудней. Ну вот как тут сохранить тайну, если наперерез полку скачет группа восторженных молодых дворянчиков. То ли чтобы засвидетельствовать свое почтение, то ли просто из любопытства.

Карпов глянул в сторону особиста, выполняющего роль командира полка, и нескольких офицеров рядом с ним. Эти владели шведским в совершенстве и легко могли сойти за своих. Все в их руках. Удастся отбрехаться — сохранится секретность. Нет — и тогда могут возникнуть на их пути препятствия. А не хотелось бы раньше времени-то.

— Герре полковник, позвольте засвидетельствовать свое почтение и полюбопытствовать, чей это полк? — обратился самый бойкий из юнцов.

Все они были примерно одного возраста. Лет семнадцать, вряд ли старше. Иначе наверняка уже сбежали бы в армию короля, хоть рядовыми. Это легко читалось по их возбужденным лицам и горячечному блеску в глазах при виде стройных рядов полка.

— Полк его величества божьей милостью короля Швеции. Неужели вы полагаете, что на землях шведской короны могут быть еще чьи-то солдаты? — с нескрываемой желчью и переполняемый гордыней ответил полковник.

При этом он совершенно не походил своим обликом на потомка славных викингов и уж точно не соответствовал выказываемому раздутому самомнению. Да и возраст явно подкачал.

— Я имел в виду, кто имеет честь командовать этим полком? — стушевавшись, поправился парень.

— Разумеется, я, молодой человек, — под усмешки окружающих его офицеров штаба продолжал потешаться полковник, похлопав своего коня по шее. — Более того, этот полк нанят и экипирован полностью за мои деньги. Во всяком случае, пока король не внес свою лепту, дела обстоят именно так. Еще будут вопросы, юноша? Возможно, мне необходимо доложить вам, куда и с какой целью направляется мой полк?

Коней все же пришлось прихватить. Правда, немного. Только для полковника с его штабом. А то как-то уж совсем несолидно получается. Но командиры рот уже двигались в пешем порядке. Впрочем, это вполне отвечало легенде, коль скоро наем осуществлялся за деньги командира полка.

— Я не… — начал было юноша.

— О-о, не стесняйтесь. Я отвечу на все ваши вопросы, — сердито перебил его полковник. — Подумаешь, какая безделица, вы всего лишь отвлекаете меня от выполнения обязанностей командира полка.

— Я прошу прощения…

— И правильно делаете, молодой человек, — вновь перебил его полковник. — Потому что вот так подскакивать к штабу полка, находящемуся в боевом походе, неслыханная дерзость.

— Я попросил бы вас…

— Боже, только не дуэль. Господи, сколько можно, — с наигранным ужасом и явной издевкой произнес полковник.

— Но я требую удовлетворения, — под хохот штабистов произнес молодой человек.

— Вы проживаете в той усадьбе? — указывая в сторону большого дома на вершине холма, поинтересовался полковник.

— Да. Я баронет Клеменс Палссон.

— Замечательно. Полковник Боре Оскарссон. Вынужден вас несколько разочаровать. Мы не станем драться немедленно. И даже не завтра. Но вот через три дня мои секунданты вас навестят. Уж простите, но как бы я ни был уверен в своих силах, все же не могу исключать того, что победит молодость. Поэтому для начала мне предстоит выполнить приказ нашего короля. Надеюсь, небольшое ожидание не охладит вашу решимость.

— Отнюдь, — ободренный последними словами полковника о возможном исходе поединка, с задором ответил паренек.

— Вот и замечательно. До скорой встречи, герре Палссон.

Слава богу, с этими юнцами удалось разминуться без особых сложностей. Особист вполне натурально разыграл из себя сноба с большим кошелем, которого король удостоил чести набрать за свой счет пехотный полк. Известная практика во время войны, и вполне объясняет, каким образом во главе полка мог встать столь молодой офицер. Все же на вид ему не больше тридцати.

Дворяне, конечно, не крестьяне, а потому прекрасно видят необычного вида мушкеты, пушки и картечницы. Но коль скоро полк формировался за счет этого заносчивого выскочки, то и самоличная закупка им вооружения вполне оправдана.

Несмотря на случившуюся размолвку, подозрений этот полк все же не вызвал. Да и немудрено. Никодим мастерски отвлек молодых людей на себя, пробудив в них к тому же негативные эмоции. Обозленный человек мало что замечает вокруг, кроме своего обидчика. И уж тем более если это юноша. Хорошо хоть до конца дня любопытных больше не случилось.

На ночевку встали, едва стемнело, выбрав для этого открытый участок близ дороги. И только теперь наконец смогли прервать молчание, длившееся целый день. Во-первых, ночные прогулки добропорядочным шведам все же несвойственны. Во-вторых, подходы к лагерю взяла под плотную опеку рота лешаков. А эти парни знали свое дело.

Негромкие разговоры продолжались недолго. Понятно, что хранить целый день молчание — испытание не из простых, но куда тяжелее полночи напрягаться на веслах, выгребая против течения, а ее остаток и весь день провести в походе. Лагерь утихомирился довольно скоро. Лишь караульные да лешаки продолжали бодрствовать, сменяясь в урочный час…

На этот раз проделать все без шума не получится. Пусть в редуте и находится только одна рота, солдаты держатся настороже, посты усилены, о тактике скрытных и молниеносных ударов лешаков шведы знают. Застать их врасплох — та еще задачка.

Рыбин и не думал делать ставку на скрытность. Вернее, не совсем так. Предполагался внезапный удар при свете дня. Ну или, если быть более точным, при ясном утре. Для этого достаточно отвлечь противника, сосредоточив его внимание в одном направлении, а основной удар нанести с другого. Ну и шуму побольше, понятное дело. Так, чтобы и в основном лагере приметили, что именно происходит у плотины.

Выхода у Карпова не было. Только атаковать, пусть и превосходящие силы. Однако противник мог буквально смыть русских, открыв шлюзы плотины на их левом фланге. А на что способна вырвавшаяся на волю вода, Иван прекрасно знал. Сам за последние дни неоднократно проделывал подобное.

Как показала детальная проверка, русло речки оказалось столь мелководным вовсе не просто так. Обычно глубина была куда больше. Но шведы максимально уменьшили сток воды, дабы и речка не выглядела подозрительно мелкой, и в то же время не представляла собой серьезное препятствие для форсирования. Ну и уровень воды в запруде существенно поднялся. А чем ее больше, тем мощнее поток.

Без захвата плотины и охраняющего ее редута попросту не обойтись. А тот еще и усилен парой пушек да тремя картечницами. Не поскупился шведский командующий на артиллерию на одном из важных участков. Оно, конечно, вроде бы всего одна рота, но сил вполне достаточно, чтобы выстоять до подхода подкреплений.

План атаки Карпова сводился к действиям по трем направлениям. Первое — захват редута у плотины. С этим должны управиться лешаки. Да, не дело пользовать таких бойцов в открытом поле, но нет у Ивана лишних сил.

Три минометные батареи были сведены в две, по шесть стволов. Одну из батарей с пехотной ротой и при шести картечницах Карпов также направил на левый фланг. Они должны были выдвинуться вдоль ручья и занять позицию на его берегу, скрытые от шведов складкой местности. Лучше бы разместиться в захваченном редуте, но тот расположен слишком далеко, чтобы можно было воспользоваться минометами.

На правый фланг под прикрытие небольшой рощицы выдвигались вторая минометная батарея и рота пехоты при шести картечницах. Демонстративные действия на левом фланге при атаке основных сил Карпова по фронту должны убедить шведов, что плотина им не угрожает, и спровоцировать атаку драгун на правом фланге. Где, в отличие от левого, наблюдались бы незначительные силы.

Но главное слово в предстоящем сражении все же за лешими. Вот и рассматривает Григорий предмет атаки в подзорную трубу. Ничего особенного. Обычный земляной вал высотой в человеческий рост, перед ним сухой ров с рогатками, на склоне понатыканы колья. Серьезно подошли к вопросу шведы, нечего сказать. Но-о…

— Штуцерники, снять караульных! — в голос подал команду Григорий.

Несколько разрозненных выстрелов. Шесть караульных, что по грудь отсвечивали над валом, тут же исчезли. Все. Больше никого. Но со стороны редута уже разносится звук трубы. Еще немного, и целей станет более чем достаточно. Только и успевай палить. На расстоянии в две сотни шагов это малость проблематично, все же бить придется не в стоящих во весь рост солдат. Но среди лешаков плохие стрелки не водятся.

Шведы оказались весьма расторопны. Первые солдаты начали появляться уже через несколько секунд. Нападающие поспешили открыть огонь. Противник поначалу недоумевал, но потом начал отвечать. Выстрелили даже две картечницы, сыпанув зарядами по траве. Как и ожидалось, результата это никакого не принесло.

А вот сами шведы очень даже понесли потери. Правда, в основном от рук штуцерников. Но их-то в роте, слава богу, тридцать шесть человек. Более чем серьезно. Противник быстро сообразил, что лишний раз лучше не высовываться. Разве что появятся ненадолго, пальнут в белый свет как в копейку и снова за вал. Поди доберись до них. Но Григорий и не собирался драться так-то уж в лоб. Чай, лешаки, а не пехтура посконная.

— Горько!

— Горько молодым!

Жених и невеста, зардевшись от смущения, поднялись со своих мест и целомудренно, словно и не обжимались ни разу, едва соприкоснулись устами. Смешно, ей-богу. Ну прямо как дети малые. А ведь не одну ночь едва не до утра проводили в жарких поцелуях. Правда, оттого не менее целомудренных. Угу. До свадьбы невеста к себе так и не допустила. Так что ее сегодняшнее белое одеяние — вовсе не кривляние какое. Хотя подобное и случается.

Но как ни мимолетен этот поцелуй, ни кратко касание уст, Александра все же пробрало, и по спине пробежал озноб нетерпения. Оно и не мальчик уж вовсе, а зрелый муж, коему по обычаю давно пора быть отцом, да не единожды. И вкус бабы ему ведом. Но вот дрожит как осиновый лист, и все тут. Будь его воля, уж давно схватил бы Ольгу в охапку и уволок в спальню.

Пусть пока в доме брата. То не беда. Их собственный вскорости будет готов. Уж и плату плотницкой артели внес. А покуда и той постели рад будет. Да что там, хоть на сеновал, хоть в овин с необмолоченным ячменем. Хм. Нет. Это, пожалуй, все же перебор.

Присели. Подняли кружки с вином. Выслушали очередную здравицу. Пригубили напиток. Негоже молодоженам выпивать. Не о том думать надо. Вино в таком деле помеха, то всем ведомо. Опять же, все семейные и через это проходили, оттого и шутки сыплются одна скабрезней другой. В особенности стараются бабенки, вгоняя в краску будущую товарку.

— Горько!

— Ой, горько!

— Подсластить бы! — вновь задорно загомонили гости.

И снова молодые поднялись. Окинули взором гостей. Бросили вороватый взгляд друг на дружку. И вновь свели уста, едва касаясь. Смутились и опустились на свои места. До той поры, пока опять кому не взбредет в голову над ними потешиться. А то как же. Над ними-то, чай, в свое время натешились!

Гости разошлись уж глубоко за полночь. При этом они были изрядно навеселе. Причем и бабы, и мужики. Радости ведь не так часто случаются в их жизни. Уж за последние три года так и вовсе горе в домах стало делом привычным. То швед разорял их родовые гнезда в Новгородской земле, а потом, почитай, два года мужики по полям сражений скитались, отдариваясь ворогу за все. Да кровь при этом лилась рекой. Конечно, все больше шведская, но и русской слилось немало.

При чем тут Новгородская земля? Так ить село это сплошь из беженцев новгородских. Да только за два, а то и за три года уж пообвыкли, добром да хозяйством обросли. Куда ж теперь-то возвращаться. Многие даже родителей сюда перетянули. Правда, с опаской да риском.

Что при шведе рисковали, что при русском государе-освободителе. Он, вишь, знать новгородскую привечает, но не огульно. К примеру, долги крепостных и кабальных теперь свои пределы имеют, а не помещик называет понравившуюся сумму. Так что выкупиться есть возможность. На то дело и боярин Карпов ссужает деньгу, под рост невеликий да неизменный. И народ идет к нему, потому как верит.

— Чего ты тут? Настена вам уж постель изготовила. Да и молодая тебя поджидает, — толкнув в плечо зятя, опустился рядом на завалинку Дмитрий.

— Да надышался духоты и шума наслушался. Вот сижу, сверчков слушаю да свежим воздухом дышу.

— Ага. Ну это-то дело доброе. Только мне уж племяшей хочется на руки взять.

— Своих мало?

— Мало. У нас род Дорохиных знаешь какой знатный был? Почитай, полсела в родне. Н-да. Был, — тяжко вздохнул парень.

Хм. Пожалуй, все же муж зрелый. Уж двое деток, сынок и дочка. И то не предел. Вернулся хозяин в дом, теперь все по-иному будет. А вот в прежнем селе… Пожгли их шведы да побили без жалости. Как поднялись крестьяне против господина заморского и на вилы его с управляющим подняли, так над ними расправу и учинили. Так что пусть Дмитрию сейчас только двадцать три, а он, получается, глава всему роду. Потому как самый старший. Так-то оно сиротами оставаться.

— Так какая радость Дорохиным, коли дите Редькиным уродится? — не желая давить на больное, хмыкнул Александр.

— И что с того? Не племяш он мне будет, что ли?

— А как девка?

— Хм. Девка. Я тебе вот что скажу, Саня. Подлое племя эти девки. Ты ее растишь-растишь, душу вкладываешь, а она хвостом махнула и в другую семью подалась. Так что делай парня. Он тебе и опора, и надежа, и тихая старость, и роду продление. А чем шире род, тем крепче он на этом свете стоит. Вон Бориску уж тоже женить пора. Девятнадцать годков оболтусу. И хозяин какой справный. Одной земли с двумя бабами восемнадцать десятин пашни поднимал два года. Пора женить, пусть род прирастает. Эвон Агап, царствие ему небесное, так никого после себя и не оставил.

— Да есть у него сынишка, — не подумав, брякнул Александр.

— Ты это о чем? — вскинулся его шурин.

— Да так, ни о чем. Сказал и сказал.

— Нет, ты уж начал, так заканчивай.

— Ну, когда мы у Острожского служили, была там одна девка при маркитанте, — не вдаваясь в подробности, начал пояснять Редькин. — Крутил с ней Агап. Но, признаться, кто только с ней не крутил. Одно слово — девка.

— И?

— Пару месяцев назад, еще до замирения, катались мы с парнями по делам в Люцин. Есть там на тракте, верстах в тридцати от города, новый трактир. Та баба как раз его и содержит. Заработала своим передком да сподобилась, — вновь не стал он вдаваться в подробности, тем более что это и впрямь имело место быть. — А при ней сынишка, Гаврилой Агаповичем прозывается.

— Точно Агапа?

— А смысл ей врать? Она, чай, в родню никому не набивается. Опять же, баба — она завсегда знает, от кого понесла. Даже и при таких делах.

— Это да. Хм. Вот что. Ты тут покуда дух переводи, отдыхай, а я, пожалуй, прокачусь до того трактира. Как его найти, говоришь?

— Дмитрий…

— Что? — вскинулся Дорохин.

— Да не найдешь ты. Я уж лучше сам покажу. К тому же в Задвинском герцогстве лихого народца пока хватает, — поняв, что переубедить его не получится, произнес зять.

— А Ольга как же?

— Ну а что Ольга? Чай, и ее племяш, получается. Только ты это… Если удумал ее сюда утянуть, то пустое. Она уж устроилась, и, по совести сказать, невеста завидная. Так что и жизнь свою еще наладит.

— Хорошо, коли так. Но я хочу ей поведать, что она не одна на этом свете. Пусть живет своим укладом, выходит замуж, рожает детей, но только Гаврила должен точно знать, кто его дядья да тетка. Я, чай, думаю, погостить-то отпустит.

— Это за тридевять земель-то!

— Так не к чужим же.

— И что? Не, даже не думай.

— Да ну тебя. Иди эвон, жена тебя уж заждалась. Еще подумает, что лешак ее побежал к кикиморам нужду справлять.

— Ох и язва ты, Дмитрий.

— А-а, — отмахнулся Дорохин. — Тебе не привыкать, эвон сколько Олька тебя чихвостила. Иди уж.

Хм. Ну а что делать. Пошел. Нет, не в обязанность. А очень даже с охоткой. Вот до дрожи во всем теле и холодка под ложечкой. А еще и в горле першит. Пересохло как-то разом. Интересно, квас-то молодым в угол поднесли? Иль придется идти искать?

— Отдать швартовы!

— Отдать швартовы! — вторя атаману, поспешил продублировать команду боцман, ну и подкрепил ее свистком дудки.

Казаки дружно засуетились у кнехтов, высвобождая бригантину из плена. А и то. Не дело такой-то красоте стоять у причала. По этому кораблику плачут моря-океаны.

Вообще-то недолго осталось. Вот минуют Псковское и Чудское озера, спустятся вниз по Нарве, и здравствуй, Балтика. Это для начала. А потом без остановок прямиком в Северное море и дальше. Пока только до французского Бреста. Уже не близко. Порядка трех с половиной тысяч верст. Но и в то же время не так чтобы далеко. До Карибских островов им предстоит преодолеть путь в десять тысяч. Так что чуть больше трети получается. А если учесть, что прямого пути нет в любом случае, то и того не наберется.

Матросы разместились на лавках между мачтами и по команде все того же боцмана навалились на рычаги. Поначалу пошло тяжко. Но постепенно гребцы вошли в неспешный ритм, заставляя вращаться боковые гребные колеса. «Ласточка» медленно и нерешительно, но затем все более уверенно начала отходить от деревянного причала.

Карпов выполнил свое обещание еще на галерах. Впрочем, оно и к лучшему, что поначалу там. Потому как не обошлось без болячек, которые приходилось исправлять на ходу. Что-то переделывать, что-то додумывать. Оно, конечно, в любом случае удобнее, чем весла. Но зачем пользовать недоработку, коль скоро можно довести до ума. А посему на бригантину устанавливали машину уже со знанием дела. И ходовые испытания показали, что изготовлено все как надо.

В принципе боярин собирался поставить на кораблик паровую машину. Как и было обещано изначально. Но тут уж отказался атаман. Успел попользовать вариант на мускульной силе. И он его полностью устраивал. Тем более что воссоздать его не так сложно при минимальной потребности в железе. А то и вовсе без него. А вот с паровой машиной могли возникнуть трудности, разрешить которые вдали от Пскова было бы попросту нереально.

Пушки замятлинской выделки, дульнозарядные. Те самые, что под пальбу оперенными снарядами приспособлены. И установлены на особых поворотных лафетах. Стрельба не больно-то и зависит от курса корабля. Установлены и картечницы. Причем не те, что на продажу, а скорострельные. Правда, годятся они лишь для ближнего боя, потому как сыплют картечью совсем уж недалеко. Да и мелкая она, даже толстую плаху не пробьет. Но зато насколько она страшна в ближнем бою, казаки знали отлично.

В артиллерийском погребе примостились снаряды. В том числе и сотня с греческим огнем. Так, на всякий случай. Поговаривают, на тех Карибах и военные за каперами бегают. А чего с ними бодаться? Там, чай, Карпова-то нет, чтобы выплачивал премии за плененные суда. Проще подпалить да деру дать, чем биться за сомнительный интерес.

Еще пара сотен фугасных, начиненных порохом. Случись надобность, так снаряды они и сами смогут изготовить. Имеются у них формы для отлива. Только надо будет подходящую кузню с плавильней подыскать. А дальше дело нехитрое. Льют же там бомбы. Ну так и разницы особо никакой. Разве что взрыватели братья Карповы измыслили такие, чтобы без капсюлей. С надежностью так себе, но зато вполне возможно и самим изготовить.

Демин окинул взором Псков, к которому успел попривыкнуть. Ну и вообще, родную, так сказать, сторонушку. Пусть до Дона отсюда и далече, да только он думает забраться и вовсе в несусветные дали. А ведь прошедшая война сделала его очень состоятельным человеком. Сундуки от злата, допустим, не ломятся, но прикупить себе большое поместье и в ус не дуть до глубокой старости, растя детей и внуков, ему вполне по силам. Вот только…

Не его это жизнь. Не его, и все тут. Ему вольный ветер да простор подавай. Раньше все больше степной, сегодня — морской. И не просто волю, а чтобы кровь по жилам огнем струилась. Чтобы за гуляньем от широкой казачьей души, с вином и девками, непременно грохот и дым кровавой сечи. А иначе закиснет и пропадет. Оно и в бою сгинуть как высморкаться, и море может принять свою дань. Но иначе он не хочет.

А случись оказия дожить до старости, когда и в море уж не ходок… На тот случай кое-какая деньга у Карпова в банке хранится. И вера в то, что серебро хозяина своего дождется, крепка. Но думать о том никакого желания. Иные мысли в голове Демина нынче живут. Он весь уж на океанском просторе, коего пока еще не видел, но от предчувствия встречи с которым по всему телу пробегает трепетная дрожь…

Хмурый и сумрачный день за окном прорезала вспышка молнии, и вновь громыхнул раскатистый гром. Да так весомо, что само каменное здание и мебель вздрогнули, а стекла задребезжали. Схалтурили строители. Не уплотнили. А ведь не наспех строили здание. С толком, обстоятельно. Но сколько ни старайся, а что-то, один черт, вылезет.

В ответ на гром все присутствующие истово перекрестились, бросив взгляд на высокие арочные окна. Угу. Это дело понятное. Когда бушует такая гроза, человек особенно остро чувствует свое бессилие перед стихией. Что сейчас творится на озерах, и думать не хотелось. Хотя мысли в ту сторону и сворачивали, потому как Псков живет торговлей, и не думать о судьбах ладей, застигнутых в открытых водах, люди не могли.

И практически все прошлись взором по Ивану. Его уговорами и стараниями было воздвигнуто это здание. И теперь вечевики могут обсудить насущные вопросы без оглядки на погоду. Сход большого веча от случая к случаю Карпова не устраивал. Нужно было это как-то упорядочивать и многие вопросы отдавать на откуп веча. Но такой подход требует временных затрат. А потому необходимо создать условия для продуктивной работы.

Именно заботясь об этом, он продавил решение о выплате вечевикам жалованья из казны. Дабы мастеровые и ремесленники могли реже думать о вопросах личных и чаще — об общественных. По мнению Карпова, сосредоточение всей полноты власти в руках правящей верхушки было неверным и вело к проблемам в будущем.

Потому он и радел об укреплении власти большого веча, добившись того, чтобы список задач, решаемых им, неуклонно рос. Конечно, такое будет продолжаться не всегда. Во всем нужно выдерживать баланс. И княжьей власти нужно еще маленько нарезать. Не помешает. До равновесия еще далеко. Но уже не так, как было до войны.

Хм. Война. Вот еще и это. Состав веча-то ведь увеличился. И когда это случилось, бояре в который раз покосились на Ивана. Здание заседаний начало строиться загодя, еще до грома пушек. И с тех пор Псков прирос территориями чуть ли не вдвое. И народу прибавилось, и городов с пригородами. А места в зале всем в достатке. Никто задами не толкается, все сидят чинно. Получается, Карпов заранее предусмотрел подобное? А что такого, за ним станется!

К концу первого лета войны армия Карпова и Острожского сошлась-таки с Карлом в генеральном сражении. Шведский король собрал под своими знаменами около сорока тысяч человек. Для той цели он оголил гарнизон Риги, перегнал в ее гавань Армейский флот и вывел в поле его солдат.

Карлу бы сделать выводы из прошлых поражений от карповских полков. Да куда там. Самолюбие заело. Ринулся в наступление. Хотя-а… Положа руку на сердце, резон в его действиях был. Большую часть войска союзников составляли инфлянтские полки, как пехотные, так и конные. А за ними никаких особых преимуществ не наблюдалось. И сражение показало, что дрались они со шведами на равных.

Вот только пока инфлянтцы сдерживали атаки противника, псковичи опрокинули шведов на своем фланге. Ситуацию мог изменить удар вражеской конницы. Но кавалерия Карла, превосходя по численности, все же оставила поле боя за шляхетскими полками. Те успели поднатореть в новой тактике, не растеряв прежних умений. А потому вышли победителями.

Далее последовали захват Риги и налаживание дружеских отношений с регентами герцогства Курляндского. Это было бы невозможно ввиду того, что и Елизавета София, мать малолетнего герцога, и Фердинанд, его родной дядя, тяготели к союзу с Речью Посполитой. Но король внезапно умер: как полагали все, его сердце не вынесло беспутного образа жизни.

В Саксонии курфюрстом стал его малолетний сын при регентстве матери. А вот в Речи Посполитой началось брожение и шатание. Шляхта до сих пор никак не могла договориться, кого именно возвести на престол. Делать ставку на такого соседа было по меньшей мере неразумно. Спевшиеся воевода инфлянтский и боярин псковский представлялись куда лучшими кандидатами на роль союзника.

Принятию положительного решения также способствовало то обстоятельство, что Дания решила-таки объявить войну Швеции. Со дня на день ожидалась десантная операция на юге королевства. Русский посол предъявил ультиматум с требованием вывести войска с территории Новгородской земли. Ожидаемо получил отказ и передал волю своего государя об объявлении войны.

Пока Острожский выжидал, наводил порядок на обретенных землях и готовился к последующим схваткам, Карпов во главе трех полков выдвинулся в Псков. Решив прекратить дразнить судьбу, он прихватил ополчение и с этими силами направился к Великим Лукам. Хватит, показал уж, насколько зубаст и самостоятелен. Пора бы озаботиться страховкой и получить-таки общую границу с Русским царством. Город сопротивлялся недолго и был взят практически с ходу.

Безопасникам не составило труда завербовать тех, кто желал помочь штурмующим изнутри. Негативные последствия пленения Кузьмы удалось полностью устранить, едва тот оказался на свободе. Старая сеть оказалась практически полностью разгромленной, но сейчас он активно занимался ее заменой. Причем с учетом прежних ошибок.

Затем в захваченные шведами пределы вторгся Николай. Несмотря на зимнюю пору, он упорно и неумолимо продвигался вперед, неизменно встречаемый как освободитель. Ну и Иван под зиму расширил пределы Псковской земли, в среднем прирезав верст по пятьдесят от прежних границ, а с Великими Луками — так и вовсе чуть ли не сотню. Территория увеличилась практически вдвое.

Вообще-то вызвано это было вовсе не желанием под шумок прирезать землицы, а необходимостью расширения жизненного пространства и пахотных земель. Сегодняшнее увеличение населения Псков переварил и сумеет освоить вдвое больше. Но ведь на том дело не кончится. Благодаря прививкам от оспы и развитию медицины в целом смертность на Псковской земле стала значительно ниже. А потому и думать нужно наперед. В прирезанных же областях имелись довольно крупные площади пахотной земли, сенокосов и выпасов.

В следующем году разгром Швеции довершился. Осенью близ Ладожского озера состоялось генеральное сражение между Карлом и Николаем. Причем у первого, что достаточно необычно для шведов, было численное превосходство. Русское царство все еще вело войну на юге, и основные силы находились именно там. Но шведам от того было не легче.

В самый неподходящий момент в его тылу появились войска псковского ополчения под командованием великой княгини Трубецкой. Ну, вообще-то заправлял всем дорвавшийся-таки до военного похода Жабин. Но сути это не меняло. Молодой полковник с легким сердцем уступил пальму первенства Елизавете Дмитриевне, приняв на себя роль ее посадника. Впрочем, все одно позабыт не был, и народ его славил ничуть не меньше великой княгини.

Карл попытался было отступить в Финляндию, но опять был пленен. И снова казаками. Только на этот раз из армии Николая. Опять у русских в руках оказался серьезный рычаг воздействия на Швецию. И брат с сестрицей собирались давить на него, ничуть не смущаясь.

Пока суд да дело, Острожский и Карпов зачистили Эстляндию и Лифляндию от шведской армии. А посему требования на переговорах были весьма жесткими, если не сказать больше. Впрочем, Карлу все же удалось выторговать половину Эстляндии. Территория к северу от линии Пярну, Вильянди, к западу от линии Вильянди, Вейсенштейн, Везенберг, а также Моонзундский архипелаг остались за Швецией.

Острожскому предстояло еще разрешать внутренние противоречия с Речью Посполитой да наводить порядок в прирезанных землях. Возжелай он больший кус, то рисковал подавиться. И без того вышло более чем изрядно. Карпова же вполне устраивало то обстоятельство, что Псковская земля теперь практически полностью граничила с Задвинским герцогством. В начале тысяча семьсот третьего года Острожский объявил-таки о создании такового.

Благодаря прирезанной области Великих Лук у Пскова появилось верст семьдесят границы с Литвой. Но, признаться, Ивана это более чем устраивало. Участок не так чтобы и велик, можно перекрыть его достаточно надежно. Граница же с тремя государствами для торговли всегда лучше, чем с двумя. А Карпов всерьез намеревался загнать свой бронепоезд на запасной путь…

— Вот я и предлагаю, господин Псков, призвать на княжение боярина Карпова, коий на деле доказал, что равного ему полководца не сыскать.

— Верно говоришь!

— Правильно!

— Ивана Архиповича на княжение! — тут же загалдело вече.

Сам же Карпов едва не подавился от неожиданности. Да что там, поперхнулся не только он. Вот никто не ожидал подобного поворота от вечевика из Бежаниц. Эка он загнул! Надо бы остудить горячие головушки, пока они не вошли в раж.

С одной стороны, князь вроде власти имеет чуть да маленько. Но с другой — прав ему за последние годы добавили. В его ведении и ведении посадников находятся суды. И если этим умело распорядиться, то можно влиять и на вече. Тем более если есть тот, кто донесет слова княгине, которой заповедано появляться на большом вече. Таковой посадник у нее имелся, и своими судебными решениями великая княгиня удачно манипулировала.

Не сказать, что бояре да купцы не осознавали этого. Очень даже все примечали. Иное дело, что, получив малое, Трубецкая искусно балансировала, выторговывая все большее и большее влияние. Так что сегодня Карпов получил бы от нее уже не прежнюю бесправную должность. Но…

Иван переглянулся с Пятницким и решительно поднялся со своего стула. Вышел из-за стола. Подошел к кафедре. А то как же! Все как у людей.

— Ты закончил, Викентий Петрович? — поинтересовался он у вечевика.

— Закончил, — степенно ответил статный мужик лет сорока.

— Тогда позволь и мне слово молвить. Господин Псков, радостно мне слышать то, что оценили вы мои старания. И видит бог, ваше доверие — это честь великая для меня. Но ить не можем же мы преступить нами же почитаемые законы. Уважаемый Викентий Петрович позабыл одну маленькую деталь. Не может князь, призываемый на стол земли Псковской, иметь в ней земли и иные владения. Уж простите меня, люди добрые, но избавляться от своего имущества я намерения не имею, — под дружный хохот закончил Карпов.

Далее заседание веча продолжилось уже без неожиданностей. Степенно и чинно. Вот ведь. Пока на улице собирались, на ногах да на свежем воздухе галдели, как на базаре. А как в здании расположились, так куда все и делось. Впрочем, Иван не сомневался, что вскорости пообвыкнут и все вернется на круги своя.

— И что, ты вот так вот взял и отказался? — изобразила искреннее удивление Лиза, выставляя перед Иваном миску с наваристыми щами.

Он же в свою очередь тут же притянул посуду к себе и вооружился деревянной ложкой. Оголодал, сил никаких нет. А потому пока первую ложку в рот не отправил, и не подумал отвечать.

— Так ведь закон, Лиза. Я отказываться от нажитого добра не хочу.

— Ой ли? Закон — он ить что дышло. Как повернул, так и вышло. Ты за девять лет столько здесь всего наворотил, да еще и Псковскую землю вдвое увеличил, что тебе управиться с каким-то там законом… Было бы желание. А там все с ног на голову поставил бы.

— А как нет того желания? — проглотив вторую ложку щей, возразил Иван.

— И с чего бы это? — подбоченилась она.

— Как иного князя на стол посадят, так и тебя братец может обратно призвать. Так?

— Ну, так.

— И ожениться нам он не даст. Так?

— Так.

— И в бега со мной ты не отправишься, потому как о долге позабыть не сможешь. Так?

— Ой, Ванечка, а ты все еще готов со мной на край света? — взъерошив его волосы и прижимая к груди его голову, игриво спросила стоявшая у него за спиной Лиза.

— И даже за край, — со всей серьезностью ответил он. — Вот это все — оно мне без надобности. Ни власть мне не нужна, ни богатство чрезмерное. Когда только начинал, и знать не знал, а теперь точно ведаю — все только ради тебя. Ради того, чтобы нам вместе быть. И нет тому иной причины.

— Ох, Ваня, Ванечка, Ванюша. Экий ты у меня богатырь былинный.

— Может, хоть тайно обвенчаемся?

— Нельзя, ладый. Все тайное становится явным. Николай на многое готов смотреть сквозь пальцы, но всему предел есть.

— Ну а коли нельзя ожениться, тогда буду при тебе фаворитом, пока не надоем, — подытожил Карпов.

— Даже не надейся, ты до последнего вздоха мой и ничей больше, — еще крепче прижимая к себе его голову, произнесла она.

— Знаешь, мы тут с Острожским как-то разговорились, — невпопад сказал Карпов. — Так вот, он породниться со мной хочет.

— С дворянином в первом поколении? — отстранившись и усаживаясь за стол, удивилась она.

— Ага. Ну или с родом Рюриковичей. Дочка у него имеется. Она чуть старше нашего Петра. Но то не беда. Как ты считаешь?

— Я считаю, что это будет бестолковый брак, — пожала плечами княгиня.

— Отчего так?

— Да оттого. Ну кем будет Петр? Псковским боярином? Причем это если получит то боярство. Нынче уж преемственность в прошлом осталась. А соперничество во власти никуда не денется. А вот если его Михайлу оженить, тогда совсем другое дело. Нашему Петру толку будет куда больше, коли его сестрица станет герцогиней задвинской. Острожский получает негласное родство с Рюриковичами и гласное — с боярином Карповым, а мы — перспективы на будущее.

— Угу. Только тут есть одна неувязка.

— Какая?

— Дочка твоя — Трубецкая по крови.

— Так я не про Настю речь-то веду.

— А про кого тогда? — насторожился Иван.

Вот не ведала Лиза о Софье, пусть и дальше ничегошеньки не знает. Так-то оно всяко спокойнее. Батя — тот проникся к внучке и всячески помогает ее приемным родителям. А как во дворянство возвели, так еще и в друзей-приятелей с Репниным превратился. Ну и дочку его балует, мол, свои-то повырастали да разлетелись, оставив стариков одних-одинешенек. Вот и привязался.

— Вань, ты глупый? — слегка закатив глазки, многозначительно произнесла она.

— Погоди, так ты-ы… — Иван с надеждой глянул на супругу.

— Второй месяц уж пошел. Бог даст, дочка и будет, — зардевшись и потупив взор, пояснила Лиза.

Иван же… А что Иван? Подхватил свою ладу на руки да закружил по столовой, благо простора в его усадьбе хоть отбавляй. С размахом строил. Не только для престижа, но и на вырост. Обещала ить большую семью. Так вот вам, пожалте. Держит слово даденное. А он тому очень рад.

Вот только если сын родится… Н-да. Ну, тогда следующую — дочку. Подумаешь, великое дело. Главное, что Лиза не против. А там уж как-нибудь породнятся с Острожским. Кстати, надо будет намекнуть, чтобы тоже не отлынивал. Хотя-а… Права Лиза. Нужно на герцогство свою кровиночку сажать, чтобы Пскову куда спокойней и вольготней дышалось. Дружба дружбой, но кровь — она понадежней будет, потому как не водица. А значит, дочка нужна. Вот хоть в лепешку расшибись. Ничего. Сладят. Они упорные.

Имеется в виду на буксире. — Здесь и далее примеч. авт.

В иерархии иезуитов четвертая по значимости должность после генерала, генерального ассистента и регионального ассистента. Согласно некоторым источникам, в Речи Посполитой на тот момент было настолько велико влияние иезуитов, что ее едва не выделили в отдельную провинцию. В данном же случае имеет место допущение автора.

Четверть (четь) — мера площади пахотных земель в старинной русской системе мер. Определялась как 0,5 десятины, равной в свою очередь 1,09 гектара.

Клиент — бедный шляхтич, нередко безземельный, поступающий на службу к магнату и проживающий за его счет.

Для ордена иезуитов характерны жесткая дисциплина, централизация, беспрекословное подчинение главе ордена и Папе Римскому. Поэтому обучение имеет несколько этапов. Испытуемые (новиции) проходят на протяжении двух лет суровую школу орденской дисциплины.

Схоластики изучают пять лет общие науки и богословие.

Коадъюторы принимают монашеский обет и делятся на два разряда. Первый — духовные коадъюторы, посвященные в духовный сан. Второй — коадъюторы, ведущие светский образ жизни.

Корона — самоназвание Польского королевства.

В реальной истории провинция в Польше была создана гораздо позже, только к середине восемнадцатого века.

В реальности нечто подобное появилось в Варшаве в середине восемнадцатого века.

Воеводский сеймик — сословно-представительный орган власти в воеводстве, куда мог войти любой шляхтич воеводства.

Функции каштеляна не были четко очерчены. С точки зрения служебной иерархии, он занимал второе место в воеводстве после самого воеводы. Наряду с воеводой и епископом входил в сенат Речи Посполитой.

Шведская армия комплектовалась по двум основным принципам. Первый — поземельная воинская повинность. Определенное количество дворов были обязаны содержать одного солдата, оружие, экипировка за счет казны. В случае войны вместо ушедшего солдата ему выставляли замену, а выбывшего из строя сменял следующий. В случае необходимости собирались полки второй, третьей и так далее очереди. Кроме того, были полки с вербованными солдатами. То есть наемники. Туда сгребали всех подряд, нередко силой. Жалованье выплачивала казна. Порой состоятельные дворяне могли выкупить право командования подразделением. В этом случае они брали на себя половину трат по содержанию войска и сами же производили вербовку. Эти войска не отличались стойкостью, среди них были часты дезертирства, хотя нередко они состояли из опытных ветеранов.

Август Сильный был завзятым ловеласом, прозвище же свое получил за невероятную физическую силу.

В реальной истории указ о создании Дерптской и Ладожской флотилий был подписан в марте, а уже в конце июля первые военные суда вышли в Чудское озеро для взятия призовых судов, разведки и разорения берегов Чудского и Псковского озер. Тогда это было обусловлено водопадом на Нарве и отсутствием доступа судам из Балтики. В описываемой реальности есть канал, но доступа у шведов так же нет.

На тот момент уже применялись прообразы паровых машин, паро-атмосферные машины. Их использовали для откачки воды на угольных шахтах в Англии и в корабельных доках. Попытки установить столь громоздкую конструкцию на суда успеха не имели.

Армейский флот, или изначально Шхерный, существовал в реальности. В шведском флоте до войны с Россией и во время ее использовались галеры, но в малом количестве. После заключения Ништадтского мира для действий в прибрежных водах и шхерах была создана эскадра галер с базированием в Стокгольме. Однако война с Россией же 1741–1743 годов показала, что численность этого соединения незначительна. Поэтому было принято решение о постройке целого флота с армейским подчинением. Официально существовал в период с 1756 по 1823 год. Здесь я приписываю это Карлу Двенадцатому.

Галс — движение парусного судна относительно ветра. Различают левый галс, когда ветер дует в левый борт, и правый галс, когда ветер дует в правый борт. Как результат курс парусника представляет собой не прямую, а некий зигзаг. Разумеется, за исключением случаев, когда имеет место попутный ветер.

До конца XIX века в Швеции действовала единица измерения, в основе которой лежал локоть — 59,4 сантиметра. Кабельтов равнялся 178 метрам или ста шведским саженям. Одна сажень составляет 1,78 метра.

Ют — кормовая надстройка или кормовая часть корабля.

Выбранецкая пехота — вид войск польской армии, в чем-то схожий с московскими стрельцами, с таким же вооружением. Только состояли они из крестьян, проживающих на своем клине земли. Раз в три месяца проходили военные сборы. В случае войны собирались ротмистрами. Боевая подготовка слабая. На рубеже XVIII века в выбранецкой пехоте насчитывалось порядка двух тысяч человек на территории Короны и несколько сотен — в Литве.

Золотник — 4,266 грамма.

Комит — офицер, не имеющий патента (унтер-офицер), ответственный за управление гребцами и за ход галеры.

Табанить — грести распашными веслами в направлении, обратном нормальному, обычно с целью быстрого торможения.

Горжет — использовался до конца XVIII века, представлял собой металлический нагрудный знак, по которому можно было определить как звание офицера, так и подразделение, где он служил.

Риксдалер — серебряная монета Швеции XVI–XIX веков, примерный эквивалент русского рубля. На протяжении трех столетий содержание в нем серебра было относительно стабильным — около двадцати пяти с половиной граммов.

Ревель — Таллин.

Аршин — старорусская единица измерения длины, составляет 0,7112 метра.

Вершок — 4,45 сантиметра.

В военном деле фас — сторона укрепления, обращенная к противнику.

Валек весла — утолщенная часть валькового весла около рукоятки.