Странное это было село. Странное и большое. Все дворы как по линеечке выстроены, заборы аккуратные, переулочки не вкривь и вкось, а тоже ровнехоньки. Дома сами тоже непривычные, аккуратные и все как один одинаковые – как их люди не путают? При подворьях огородики с грядками, деревья плодовые, да молодые – видно, что не так давно высажены, может, два года, может, три, но не больше, и так во всех дворах. Были и постройки для скотины да других нужд, и тоже все аккуратно так сделано, добротно, где-то что-то пристроено, а так тоже, видать, одномастно построено было. И опять – новеньким выглядит. Молодое село получалось, но больно уж большое.

А улица – та и вовсе удивила, потому как вся была отсыпана речной галькой с песком. По такой улице в самую распутицу можно и пешком пройти, и на телеге проехать и не потонуть по колено в грязи, а по краям дороги канавы, которые при въезде во дворы были перекрыты дощатым настилом, чтобы вода могла беспрепятственно стекать. Посредине села – просторная площадь, на которую главная улица выходит, а там церковь большая настолько, что может вместить не одну сотню прихожан.

Ария смотрела по сторонам и не могла насмотреться, до того все здесь было необычно и ладно устроено. Когда они подъехали к церкви села Пограничное, как назвал его инквизитор Сэмюэль, он спрыгнул на землю и, попросив ее подождать, скрылся в здании. Вскоре он появился с седым священником среднего роста, но весьма округлых форм. Толстячок-священник ей сразу понравился – лицо у него было не просто одухотворенное, а доброе и приветливое, такие сразу располагают к себе. Вместе с ними появился и служка, который тут же юркнул в сторону, торопясь куда-то по своим делам.

– Все, бабушка, приехали, – произнес Сэмюэль. – Падре Иоанн о вас позаботится.

Они с внучкой прошли вслед за священником, который, проведя их в свои покои, озаботился скромной трапезой. Но Ария есть не стала, внучка же с детской непосредственностью набросилась на скромную еду – кусок сыра с хлебом да кружку воды.

Вскоре к падре заглянул невысокий крепыш с появившимися в волосах серебряными нитями седины и в окладистой бороде с той же редкой сединой.

– А вот и староста пришел. Быстро же тебя нашли.

– Здравствуйте, падре. Плох я был бы староста, если бы меня долго разыскивать пришлось. Звали?

– Звал, сын мой. Вот познакомься. Это Ария, она лекарка – как говорят, лекарка хорошая.

– А кто говорит-то, падре?

– Бэн, до чего же ты бываешь дотошным, – добродушно улыбнувшись и погрозив пальцем, проговорил священник. – Тебе недостаточно того, что я тебе это говорю, сын мой?

– Достаточно, падре, – тяжко вздохнул, словно ему-то есть что возразить, но делать он этого не будет, и только из-за безграничного к нему уважения. – Раз так, то пойдем, бабушка Ария, определю тебя на жительство да объясню что к чему.

– И не забудь ее представить сэру Джефу, – напутствовал его священник.

– Это как водится, падре. Только вот определю, а тогда уже. Сэр Джеф-то опять увел дружину на учебное поле, так что скоро не появится. Но к вечеру обязательно.

Когда они вышли на улицу, староста окинул старуху и ее внучку внимательным взглядом и, кивнув своим мыслям, словно придя к какому-то выводу, проговорил, направляясь по улице и соответственно увлекая их за собой:

– Стало быть, по-горячему бежали.

– С чего ты взял?

– А как же иначе-то. Вещей у вас – только то, что на вас, даже узелка нет. Ты, бабушка Ария, не обижайся, но только со мной – как с падре на исповеди: мне здесь за порядком смотреть и ответ держать перед милордом и людьми. Пока дойдем, время есть, а не успеешь, так я и не тороплюсь.

– А что так-то? Разве дел нет?

– Дел выше головы. Да только лекарка – это дело такое, скользкое дело, а я за село перед милордом в ответе. Так что сама пойми, знать все должен.

– Твоя правда.

Ария без утайки, но весьма сжато рассказала ему о своей прошлой жизни, опуская подробности, рассказывая только в общих чертах. Не утаила и того, что произошло перед их с внучкой бегством.

– Сэмюэль, что привез нас, сказал, что нам здесь будут рады, что баронство только обустраивается и с лекарками просто беда, а барон тот о здоровье людишек сильно заботится.

– Правду сказал твой Сэмюэль. А из какого он села?

– А вот этого он не сказал, – проинструктированная инквизитором, тут же ответила бабка.

К ее удивлению, Бэн отнесся к этому заявлению с пониманием, словно иного и не ждал. Странно это было. Но, как говорится, поживем – увидим, да все и узнаем, может, и впрямь в этом нет ничего удивительного.

– Ну вот и пришли.

Бэн толкнул калитку одного из домов на соседней улице, расположенного ближе к центру села. Бабка замерла, не решаясь ступить на подворье. Так не могло быть. Те, кто жил л€екарством, никогда не селились в селе – они всегда жили наособицу, за частоколом, так как люди не терпели их рядом с собой. От лекарства до колдовства один шаг, а потому они предпочитали перестраховываться: сколько бы добра ни принесла лекарка, в ней в любой момент готовы были увидеть пособницу дьявола, а потому и среди людей таким делать нечего. А буде хворь какая приключится, так до лекарки и добежать всегда можно, а нет – так и пригласить в дом.

– Ну, чего встала-то?

– А куда ты меня привел?

– Дом это теперь твой будет. Оно конечно, дом пока принадлежит милорду, ты должна будешь за него выплатить ему полную стоимость, но это не к спеху, за два-три года осилишь, а если и впрямь лекарка знатная, так и раньше любого крестьянина управишься.

– А не боишься меня в селе селить?

– С чего бы это? Будь ты с душком, то, чай, инквизитор тебя не привел бы. А так, как говорит милорд, лекарка должна быть поближе к больным.

– А с чего ты взял, что меня привел инквизитор?

– А то нет? Но дело не мое. Вот это твой дом. Ты пока подумай, что нужно для обустройства, походи, посмотри, а вскорости к тебе придет моя жена, ей все и обскажешь. А я пойду – твоя правда, дел много.

Обходя дом, сложенный на совесть из хорошего строевого леса, подворье, не менее ладно устроенное, она была словно во сне. Внучка, пока еще не освоившаяся на новом месте, всюду следовала за ней, вцепившись своей ручонкой в бабкину юбку и затравленно оглядываясь по сторонам. Поверить в то, что этот дом, которому позавидовал бы любой зажиточный крестьянин в тех местах, откуда она убежала, – теперь ее жилище, было невозможно, но судя по всему, это было именно так.

Сам дом тоже удивил. При входе небольшая прихожая, чтобы зимой не прямо с мороза в жилье входить. За дверью прихожей что-то вроде камина, какой она видела на постоялом дворе, но точно не камин – тот больше на очаг похож, а это вообще ни на что из ранее виденного похоже не было. Очага же нет. Здесь же на стенах были несколько полок, как видно для утвари, небольшой, но и немаленький стол, две скамьи.

Справа и слева от странного камина или не камина – две двери, которые ведут в две комнаты. Та, что слева, самая большая, а дальше еще одна дверь, за которой уже поменьше, такая же, как и справа от камина. В этих комнатах стоит по кровати, простые, из струганых досок, но должно быть удобно, когда чем-нибудь застелется. А в большой комнате и нет ничего, только у окошка, затянутого бычьим пузырем, стоит большой сундук, простой, но ладный.

По всему выходит, что стены камина должны в зиму комнаты отапливать, это ж сколько дров нужно сжечь и подумать-то страшно. И кругом чистый запах струганого дерева.

Входная дверь отворилась, и на пороге появилась небольшого росточка дородная женщина.

– Здравствуйте, бабушка Ария. Я – жена старосты, Анна. Послал меня к вам, говорит, поди разберись, что там да как, люди совсем без ничего прибыли. Так с чего начнем?

Как и предполагал Андрей, Эндрю был в восторге от увиденных им стрельчатых окон, забранных не привычной слюдой в маленьких рамках, способной пропускать только скудный свет, а большими прозрачными стеклами, через которые свет буквально заливал внутренние помещения. Но больше всего его удивило именно то, что, не открывая окон, можно было спокойно смотреть за тем, что происходит на улице, – вот этого от слюдяных окон добиться нельзя было ни при каких условиях. Двойное остекление способствовало сохранению тепла – это уже объяснил Новак.

Эндрю настолько захватила будущая перспектива, что он тут же хотел кинуться в Обрывистое, чтобы поближе ознакомиться с производством. А что ему оставалось делать, если на его разумные вопросы, как то: какова себестоимость изделий, каковы размеры полотна, какое количество способна производить мануфактура и многие другие, – Андрей мог дать только расплывчатые ответы.

Однако этому его желанию помешали два обстоятельства. Первое – в лице Ричарда, который тут же захватил дядю Эндрю в плен, так как изрядно по нем соскучился, и второе – в лице Джона, сорванца неполных трех лет, во всех начинаниях безоговорочно поддерживавшего своего старшего брата: Анна все же осуществила свою угрозу и родила второго мальчика. Правда, потом смилостивилась, пообещав третьей дочку, – сейчас она уже была на шестом месяце, и все в один голос утверждали, что она вынашивает именно девочку. Андрея это обстоятельство радовало особенно, так как он всегда помнил своих дочерей и то, какими бывают ласковыми девочки: когда он представлял себе свою будущую дочь, сердце начинало сладко ныть, а по телу разбегалась приятная истома.

Эндрю, и сам будучи семейным человеком и отцом, успел истосковаться по семейному очагу и уюту, так как покинул дом еще по весне, и потому с легкостью отложил поездку и сдался на милость этих обаятельных сорванцов, решив передохнуть денек в кругу семьи своего друга и подруги по детским забавам. Так что остаток дня прошел в праздном ничегонеделании, хотя это с какой стороны посмотреть: ребятки не дали расслабиться ни гостю, ни отцу, который, к сожалению, также не столь часто попадал в их плен.

Однако уже во время завтрака Эндрю вновь перешел в атаку, поинтересовавшись, когда же они направятся в Обрывистое. Возразить и предложить ему еще погостить Андрей не мог, так как в любой момент мог появиться гонец от маркграфа, а значит, времени было не так уж и много.

Перед отбытием Андрей отдал распоряжение, чтобы вызвали Жана со всеми его людьми с орочьей стороны. Его полусотня егерей посменно систематически пропадала на том берегу Яны, оттачивая свое мастерство лесных походов, выслеживая и уничтожая отдельные орочьи отряды. Иногда они осмеливались на нападения на орочьи поселения, вот только проделывали они это лишь на землях соседних племен, чтобы не провоцировать племя, находящееся напротив прохода. Этим доставалось только в том случае, если они осмеливались приближаться к Яне. За прошедшее время желающих прогуляться в эту сторону было все меньше. Ну и половину людей в таких отрядах, не больше десятка человек, всегда составляли воины из дружины Андрея, так как, по его мнению, навыки лесовиков и для них были необходимы.

В этот раз в поиск на орочью сторону отправился и сам Жан, но он был необходим здесь. Конечно, не доверять Робину, который, выйдя в отставку у сэра Свенсона, решил осесть в Кроусмарше, оснований у него не было, но когда здесь будут двое, оно как-то надежней.

Робин появился в Кроусмарше вскоре после памятного боя с орками, который вновь принес славу Андрею, только теперь в северных приделах королевства. Появился он не один: вместе с ним решил перебраться в баронство и непокорный Итен Одли. В свое время этот ветеран пытался встать в пику новому владетелю баронства, так как последний вышел из низов и воин считал для себя зазорным подчиняться выскочке из неблагородных.

Не воспользоваться тем, что к нему попал такой опытный ветеран, как Робин, Андрей попросту не мог. Ну не предлагать же старому вояке осесть на земле, если у него было совсем другое призвание. К тому же Тэд Шатун был теперь при деле – вскоре ему предстоял поход в степь во главе отряда дружинников, а детвора оставалась без наставника.

К удивлению Андрея, Одли пожелал остаться при друге. Андрей усомнился было в разумности решения принять на службу и его: одно дело – позволить бывалому воину поселиться на территории баронства как обычному арендатору, и совсем другое – поставить его в строй. В памяти Новака было слишком свежо воспоминание о непокорном характере ветерана. Но сомнения развеял сам Итен:

– Сэр, позвольте как равный с равным… В последний раз. – Было дело. Андрей пытался вразумить непокорного, но избрал неверную тактику, начав разговор как равный с равным, без чинов. Ошибка, стоившая ему авторитета в глазах воина. Он выполнял приказы и исправно нес службу, вот только не оттого, что зауважал Новака, а потому, что не хотел подводить своих старых боевых товарищей – Робина, командовавшего тогда людьми маркграфа, и Джефа, руководившего вассалами новоявленного барона.

– Ну что же, говори, Итен. В последний раз.

– От меня вы не будете иметь проблем.

– Ты хочешь сказать, что подчинишься мне безоговорочно?

– Да.

– И что же изменилось?

– Просто я убедился, что все, что о вас говорили до этого, истинная правда и что вам не нужно мне ничего доказывать.

– Тебя впечатлила битва с орками? – не скрывая иронии, проговорил Андрей.

– Нет. Меня впечатлило то, как вы обошлись с наемниками, – столь же иронично ответил ветеран, имея в виду то обстоятельство, что, когда наемники Вольфа попытались их бросить, своими действиями подставляя под удар крестьян и ремесленников, а также семьи его самого и его дружинников, Андрей со своей дружиной истребил отряд наемников. Всех, до последнего человека. Затем ветеран подобрался и, прижав правую руку к левой стороне груди в воинском приветствии, давая понять, что беседа принимает официальный характер, закончил: – Сэр, лучник Итен Одли готов служить вам верой и правдой.

– Итен, я всегда готов выслушать мнение своих воинов, но я не потерплю неповиновения. Ни в какой форме. Ты это понимаешь?

– Да, сэр.

– Джеф.

– Да, милорд.

– Определи нового воина.

– Есть, милорд.

Вот так и вышло, что обучением мальцов на территории приюта занимался Робин, а Итен ему в этом помогал. Правда, перед этим они оба прошли новый курс обучения и прогулялись в степь, где пробыли ровно год. К моменту их возвращения как раз заработал приют, и они обосновались при нем. Сейчас они вместе со своими воспитанниками были в Кроусмарше.

Дорога до Обрывистого была не столь уж и долгой, так что уже через три часа они были в селе. Вернее, они не стали заворачивать в само село, а, миновав его, направились прямиком на промзону. Однако Эндрю не смог удержаться, чтобы не высказать своего мнения об этом населенном пункте:

– Вот смотрю я на твои села – и глаз радуется. До чего все они у тебя ладные и пригожие.

– Мне тоже нравится.

– А отчего ты проявляешь такую заботу о людях? Мне думается, что, живи они в таких же условиях, как жили и раньше, да при таких же заработках, они были бы не менее довольны.

– Возможно. Но мне кажется, что если сделать их быт гораздо лучше, то это возвысит их в своих глазах, а потом, как бы сыто ни жили люди, без внешнего проявления довольства мнение о себе у людей останется на прежнем уровне. Я даю им возможность в первую очередь подняться в своих глазах. Я даю им шанс, а они уже сами решают, подняться им или упасть. Знаешь, пока я не встретил среди них тех, кто захотел бы опуститься хоть на ступеньку ниже, чем есть сейчас. Ты посмотри на их дома: ведь большинство не удовлетворяется тем, что дома добротные и просторные, кто-то делает пристройки, кто-то достраивает хозяйственные блоки, в общем, вносят что-то свое, чтобы выделиться.

– Возможно, это происходит оттого, что к тебе переселяются те, кто хочет что-то изменить в своей жизни, те, кого что-то не устраивало там, где они жили раньше. А потом, ты им предоставляешь возможность жить более обеспеченной жизнью, чем они жили раньше. Я наслышан о том, что ты берешь только пятую часть от их урожая.

– Не только урожая, но и от их доходов по части ремесел.

– Но у них остается весьма немало.

– Конечно. Я вообще считаю, что если бы бароны уменьшили аренду, то на круг они получили бы больше.

– Это как?

– А вот так. У баронов крестьяне предпочитают обрабатывать небольшие клочки, так как если увеличится надел, то сразу увеличится и арендная плата, и у крестьян опять фактически останется только на прокорм, поэтому им и невыгодно возделывать большие участки. Зачем, если практически все попадет в закрома барона, причем вне зависимости от того, урожайный год или нет? У меня ситуация другая. Хочешь возделывать один надел – ради бога, возделывай, отдай пятую часть – и остальное тебе на прокорм. Хочешь больше? Нет проблем, вот тебе больший надел, ты опять отдашь пятую часть, и не больше. Год урожайный – ты отдашь больше. Не уродила земля – меньше. За этим строго следят старосты. Попался на обмане – не обессудь.

– Как-то легко все у тебя.

– Ну не так уж и легко. Одна только затея с банями и введением в обиход мыла едва не подвигла людей на бунт. Спасибо падре и его единомышленникам: вразумили народ.

– А стоило ли заставлять людей еженедельно мыться в бане, да еще постоянно пользоваться мылом? Оно как-никак денег стоит. Ну не хотят, так пусть ходят грязными.

– Твоя ошибка в том, что ты считаешь, что во мне все еще сидит та брезгливость к грязи, которую я принес из прошлой жизни. А ведь это не так. Грязь – это болезни, язвы, коросты, кровавый понос, наконец. Знаешь, ведь у меня на землях от болезней умирает гораздо меньше людей, чем в других местах. Благодаря чистоте, буквально насажденной им, смертность среди детей очень низкая. А ведь в других местах чуть не половина детей умирает во младенчестве. Конечно, в этом немалую роль играет и то, что я правдами и неправдами тащу сюда лекарей, которые здесь становятся уважаемыми людьми. – Поймав ироничный взгляд купца, Андрей нехотя поправился: – Хорошо, отношение к ним здесь пока мало чем отличается от того, как к ним относятся в других землях, но отличается, и в лучшую сторону, а это уже немало. Главное, что процесс пошел и священники трудятся в этом направлении. Ладно, мы прибыли.

Заметили их еще издалека, а потому в воротах частокола, огораживающего промзону, их встречал сам староста в окружении других мастеров.

– Здравствуйте, милорд, – чинно поклонившись, приветствовал его Грэг. Остальные также поспешили отбить поклоны, оглашая окрестности приветствиями, вот только у них они были пониже и подобострастнее, – ну что же, они не старосты и не вассалы.

– Здравствуй, Грэг. Здравствуйте, мастера, – не преминул он выделить старосту. – К каждому из вас я обязательно подойду и переговорю отдельно. Пока же переговорю со старостой. Поэтому возвращайтесь на свои рабочие места. Мастер Бон.

– Да, сэр.

– Вот, наш уважаемый купец Белтон хочет переговорить с вами отдельно. Эндрю, это мастер-стекольщик Бон. Так что можешь начинать его терзать, вопросов у тебя хватает.

– Это точно, – легко спрыгивая с коня и подходя к мастеру, проговорил купец.

– Ну а теперь давай пообщаемся с тобой, – обратился Андрей к кузнецу, когда они остались вдвоем. – Судя по твоему загадочному виду, тебе есть что мне поведать.

– Это так, милорд, – не без гордости произнес Грэг. – Но давайте пройдем лучше ко мне, я покажу вам все наглядно.

Конторка Грэга располагалась в отдельном домике, неподалеку от цехов. Здесь же в отдельных комнатках располагались и рабочие места других мастеров, поставленных во главе производства. В частности, здесь располагались: мастер, ведающий волочильней, он же занимался изготовлением изделий из проволоки; мастер по производству арбалетов, в ведении которого находилось и изготовление карабинов; мастер, в ведении которого находился штамповочный цех, здесь уже производились не только наконечники для стрел и арбалетов, но и штамповались из бронзы ложки, изготавливались легкие лопаты и тяпки, получившие большое распространение, придя на смену старым громоздким, неудобным и жутко дорогим предшественникам, стальные пластины для усиления кольчуг или кожаного доспеха. Здесь же располагался и старик Тони, который занимался не только выплавкой стали, но и вообще всего железа, потребного для остального производства, а потому работы ему хватало. Эндрю все же выполнил свое обещание, и поставки руды теперь стали практически бесперебойными, оставалось неудобство с доставкой, так как руда не весь путь проделывала по реке, но с этим ничего не поделаешь.

Когда они вошли в кабинет Грэга, тот выдвинул ящик стола и извлек из него деревянный футляр из полированного дуба. Водрузив этот футляр на стол, он не менее торжественно откинул крышку и представил Андрею на осмотр его содержимое. Едва взглянув внутрь, Новак тут же расплылся в улыбке:

– Получилось?

– Еще как, милорд. Правда, это не карабин, слабоват, но вы ведь говорили, что он нужен только для ближнего боя.

– Все правильно.

Андрей извлек из футляра лежащий на бархатной подстилке самый настоящий пистолет, вот только он несколько отличался от привычных конструкций. Он сильно походил на обрез из двустволки, но это только внешне. Рукоять у него была под более удобным углом, и это была именно рукоять, роль которой исполнял несъемный баллон со сжатым воздухом, отделанный кожей. Заряжался пистолет путем перелома стволов, куда вставлялись две пули. Выстрел производился при помощи двух спусковых крючков, каждый на свой ствол, соответственно появились два клапана вместо одного, впрочем, и система спускового механизма также претерпела изменения: два взводимых рукой курка ударяли по бойку, который, в свою очередь, воздействовал на клапаны. Прицельного приспособления как такового не было – была планка, как на охотничьих ружьях, впрочем, сфера использования его исключала большие расстояния, а значит, этого было вполне достаточно. Вес, правда, получился весьма изрядный, около трех килограммов, но все же много меньше, чем у карабина, и это-то оружие уже можно было использовать одной рукой. Еще в футляре оставались баллон от карабина, чему Андрей немного удивился, но справедливо полагал, что объяснение не заставит себя долго ждать, а также средства по уходу. Что ни говори, но пневматическое оружие при всей его эффективности было капризным – это не автомат генерала Калашникова, чистка ему нужна была постоянная и вдумчивая.

– Калибр мы оставили, как у карабина: и нарезку стволов делать проще, и пули те же. Правда, использовать придется только бронебойные, так как у свинцовых пробивная сила совсем уж слабая. Баллона хватает на четыре полновесных выстрела, на пятнадцать шагов пробивает любой доспех, кольчугу – около двадцати, кожу – шагов на двадцать пять, но на таком расстоянии попасть уже трудно.

– А увеличить дистанцию никак не получится?

– Пробовали, милорд. Да только ничего не выходит. Мы сделали баллон под стандартное давление, как и у карабинов, чтобы, значит, использовать один насос под все оружие, – эта, как ее, уни…

– Универсальность.

– Во-во. Она самая. А чтобы этот пистолет сделать еще мощнее, и баллон нужно с более толстыми стенками – тяжел получается, а пуля все едино летит куда захочет. Ствол нужно увеличивать, а тогда это уже получается карабин.

– Все правильно, это вспомогательное оружие, оно должно быть по возможности маленьким и удобным, чтобы пользоваться одной рукой: вторая будет занята клинком.

– Ну тогда и вовсе получается, что стрелять придется в упор, – растерянно разведя руками, проговорил кузнец.

– Нет, нет, Грэг, все просто замечательно, но, как говорится, получив малое, хочется большего.

– При всем уважении, милорд, но это немало, – слегка обиделся изобретатель. – А потом, и ваши пистолеты не сильнее этого.

– Все, старина. Я сдаюсь. Где можно испытать?

– Дак это еще не все, милорд. Для чего, думаете, я баллон от карабина здесь пристроил? Вон видите сзади на рукояти кожаный клапан? Убираем его в сторону, а там еще один клапан в баллончике, туда вкручивается вот этот переходник. – Кузнец извлек из ящика указанную деталь, которую Андрей поначалу не рассмотрел, а вернее, не обратил на нее внимания. – А к переходнику присоединяется баллон от карабина. А тогда уже двадцать полных выстрелов. Ну, это так, на всякий случай.

Рассматривая то, что наизобретал Грэг, Андрей просто поражался тому, как этот человек все схватывал на лету. Еще черт знает когда он, рассматривая его Стечкин, поинтересовался, для чего нужны полозья на обратной стороне рукояти. Тогда Андрей объяснил ему, что к ним должна крепиться стандартная кобура, после чего пистолет становится мини-карабином. Кобуру кузнец изготовил и преподнес своему господину, но, как выяснилось, сделал себе зарубку на будущее. При штурме зданий это оружие будет просто незаменимо – это не неуклюжий карабин.

– Ну, что я могу тебе сказать. Порадовал так порадовал. Так, где мы можем испытать твое изделие?

– Дак за цехами: вдоль частокола мы организовали стрельбище, где испытываем карабины, можно пойти прямо туда, – радостно проговорил кузнец.

Тянуть с этим не стали и тут же направились на стрельбище. Произведя с пару десятков выстрелов, Андрей остался доволен оружием, несмотря на то что пистолет оказался слегка неказистым и громоздким. Вероятно, благодаря весу, а возможно, и из-за того, что пневматика – это все же не порох, отдача была не такой сильной, как он ожидал. Кстати, слова Грэга о том, что на двадцать пять шагов попасть трудно, не оправдались: Андрей попал в центр мишени всеми пятью пулями, – все же, наверное, практика здесь имела более решающую роль, чем предполагал кузнец. Новак дал добро для начала производства, тут же начав наседать на своего главного оружейника и промышленника, требуя обозначить сроки, когда он сможет обеспечить этим оружием всю дружину. Ответ Грэга был весьма расплывчатым, так как он все еще не обеспечил всех потребностей в карабинах, хотя технология их производства была налажена. Выслушав все его доводы, Андрей посмотрел в упор:

– Грэг, ты знаешь, для чего мне нужно это оружие, и знаешь, что времени у нас нет. Боюсь, что уже следующей весной к нам припожалуют гости. Так что времени у нас только до начала лета – это в самом лучшем случае, а так нужно готовиться к началу мая. Поэтому твои расплывчатые ответы меня не устраивают.

– Милорд, если вы хотите, то я могу бросить все силы только на изготовление оружия, и тогда можно говорить о сроках. Но я так мыслю, что деньги тоже нужны, а значит, и производство иного мы прекратить не можем. Как я могу вам обещать? Я сделаю все, что в моих силах, клянусь. Твердо могу обещать только то, что к концу весны вы будете иметь пистолеты на каждого воина.

– Это именно тот ответ, который я и хотел услышать. Ну что, пойдем обратно. У меня для тебя есть сюрприз.

Сюрпризом, предоставленным Андреем Грэгу, оказались листы бумаги с чертежами. Андрей специально не стал говорить ему, что это, внимательно наблюдая за кузнецом. Грэг, поняв, что в этом кроется какой-то подвох, стал внимательно рассматривать принесенные бумаги. Как ни веселился Андрей, но Грэг сумел стереть с его лица улыбку, с уверенностью определив, что за чертежи ему предоставил сюзерен.

– Не иначе как вы хотите, чтобы я изготовил пулемет?

– А ты поднаторел в чертежах.

– Дак и у вас они стали не такими топорными, как раньше, тоже, вижу, руку-то набили. Я гляжу, что за основу вы взяли ваш пулемет?

– Да. Долго думал, но ничего умнее придумать не сумел.

– Затвор, я смотрю, такой же, как затвор вашего, с поршнем. Так, стало быть, затвор получается тяжелым и остается на месте, а когда пуля уже набирает скорость и ничто ее остановить не сможет, часть воздуха по каналу давит на поршень, и тогда только тот отбрасывается назад. Но, как обычно, ничего рассчитать вы не можете?

– Увы, Грэг. Только методом проб и ошибок.

– Ну пойти должно легче – все-таки и карабины, и пистолеты мы уже освоили, но когда я смогу изготовить этот пулемет, я даже и не знаю. А отчего он такой большой-то, эвон вы под него даже повозку нарисовали?

– Эта повозка будет называться «тачанка», и она с пулеметом будет одним целым. Вот смотри, здесь устанавливается пулемет, под ним два больших баллона с воздухом и насос, все это соединено вместе как единый механизм, единственно вот тут подводн€ая трубка с воздухом имеет шарнир, чтобы пулеметом можно было повести в стороны, вверх и вниз. А закачка воздуха в баллон будет осуществляться при помощи цепной передачи: установим шестерню на колесе, а вторую – на приводе насоса. Тачанка едет, насос качает воздух.

– А как давление станет слишком большим? Баллон-то и разорвать может!

– Не разорвет. Во-первых, шестерню сделаем разъемной: не нужно качать, к примеру, на марше – отсоединим, а в боевых условиях соединение будет постоянным. А чтобы баллон не разорвало, есть во-вторых. Вот здесь установим предохранительный клапан, вот такой конструкции: если давление воздуха становится слишком большим, то лишний воздух будет стравливаться.

– Больно уж все мудрено, милорд.

– Не спорю, мудрено. Но только если ты сможешь это сделать, то ты даже не представляешь, что ты сделаешь.

– Отчего не представляю? Можно подумать, меня не было в тот день в башне. Очень даже представляю. Только если бы еще и знать, какой силы нужна пружина, какой вес должен быть у затвора, какой размер у отводного канала, на каком расстоянии этот канал сверлить вообще да какое давление воздуха в баллоне. Вопросов-то много, а вы можете ответить только в общем – мол, надо вот так и вот так. – Грэг сказал это так, словно хотел попрекнуть своего сюзерена за то, что он такой недоучка: все-то он знает, да вот только все не до конца.

– Ну, извини. Как могу, – не скрывая обиды, проговорил Андрей, хотя по большому счету обида была не на кузнеца с его высказываниями – подобное общение между ними во время, так сказать, рождения чего-либо нового давно уже было нормой, – обида была на самого себя. Ну что мешало не учить, а хотя бы прочитать целую гору разной литературы, а не развлекательного чтива? Сейчас бы он мог все это вспомнить и использовать.

– Милорд, давайте так. Сначала я налажу выпуск пистолетов, а как процесс пойдет, я займусь пулеметом. Получится что успеть или нет, мы не знаем, а пистолеты – они вон уже, считай, готовы.

– Добро. Действуй.

– И еще, милорд: надо бы пистолет-то испытать, а то ить стрельбище – одно, а бой – другое.

– Я передам его Жану – раз уж он у нас начал испытывать карабины, ему и продолжать испытывать все новое. Ну что, пошли смотреть остальное, как тут у вас дела-то.

– Пойдемте, милорд. – При этом он приосанился и деловито повел плечами, огладил бороду, и по его поведению Андрей понял, что краснеть тому не придется.

Обходя производственные цеха, Андрей в который раз порадовался тому, что на территории баронства нашлась такая речка, как Обрывистая, так как ее бурное течение снимало множество проблем – таких, как устройство нескольких запруд и каскада, для того чтобы обеспечить работу сразу нескольких водяных колес. Замерзала она гораздо позже, а оттаивала раньше, чем другие реки, так что работы длились б€ольший срок.

Как и предполагалось, вопросов у Андрея практически не возникло. Правда, как всегда, пришлось выслушать жалобы на нехватку людей, но что он мог с этим поделать – людей вербовали настолько быстро, насколько это было возможно. Ручеек из переселенцев не иссякал, но и не превращался в полноводную реку, а по самым скромным прикидкам, на территории баронства вполне достаточно было места не менее чем для ста тысяч человек, но тем не менее и те пятнадцать, что имелись в наличии, да еще и для столь короткого срока, – это было весьма немало. Однако людей не хватало хотя бы по той простой причине, что шли в основном именно крестьяне, чтобы осесть на земле.

В стеклодувном цеху они застали Эндрю, который был, как говорится, в состоянии шока. Нет, оконное стекло – это, конечно, прекрасно, но увиденные им образцы посуды из стекла… Видя ажурные вазы и графины, изящные бокалы, большие пивные кружки, он буквально захлебывался от восхищения. Стеклянная посуда здесь делалась и раньше, в этом в общем-то не было ничего удивительного, вот только у мастера Бона эта посуда была какой-то невесомой, что ли, а потом, орнамент из разноцветного стекла делал их настолько непривычными взору, что эта посуда разом должна была оставить позади всех предшественников. Немалую роль в этом должно было сыграть и то, что ему удалось добиться абсолютной прозрачности и однородности стекла без пузырьков воздуха, что уже само по себе ставило его изделия на высшую ступень.

Однако когда по прибытии Андрея мастер Бон представил ему на обозрение подзорную трубу, Эндрю, едва взглянув в нее, тут же оторопел: его мозг был не в состоянии даже навскидку выдать сумму, на которую можно было рассчитывать при реализации того, что делали в этом цеху. Производимое у стеклодувов было весьма дорогим удовольствием, а потому не по карману простым людям, ну если они недостаточно обеспечены, – такие, как, например, купцы и менялы, вполне могли себе позволить иметь такую роскошь.

А вот подзорные трубы – это вообще отдельная статья. Рыцари не глядя будут отваливать за них серебро по весу изделия. Эндрю в приватной беседе с Андреем даже задал вопрос, нельзя ли их как-нибудь утяжелить, ну сделать, к примеру, вставки из свинца, но был поднят им на смех. Тот заявил, что пока не обеспечит этими трубами в достаточном количестве свою дружину, о продаже вообще не хочет вести речь. Но после весьма продолжительного спора сдался, и они решили, что треть все же пойдет на продажу. Не сказать, что купец был доволен, но скрепя сердце вынужден был довольствоваться и этим. Андрей во многом доверял другу, но во многое и не посвящал, так как тот здесь бывал только наездами, а потому мог стать невольным распространителем ненужных сведений.

Трубами же он и сам остался весьма доволен. Нет, конечно, это не цейссовская оптика, да и до рядовой в том мире им было далеко, но все же… Представленный образец давал примерно шестикратное приближение, правда, при этом только по центру картинка была четкой, края были размытыми, но это уже весьма много. Признаться, Андрей не ждал, что за каких-то три месяца мастер Бон сможет получить приемлемые линзы. Но стеклодув, несмотря на все похвалы Андрея, все же остался слегка недоволен своей работой: хотя похвалу и принимал с улыбкой, но была в ней толика скепсиса. Вина за это полностью лежала на Андрее. Дело в том, что, пытаясь объяснить, чего он хочет в результате, он показал стеклодуву оптику от СКС. Таким образом, конечная цель мастеру теперь была ясна, но также было ясно и то, что до нее ему еще очень и очень далеко.

Бросив задумчивый взгляд на упрямо поджавшего губы мастера, Андрей даже разулыбался. Цейсс там или не Цейсс, но качество его оптики этот мастер все же превзойдет, в этом Новак был уверен на все сто. Вот только нужно будет вспомнить все касающееся раздела оптики из физики – уж эти-то учебники, хочешь не хочешь, им были прочитаны от корки до корки, так что оставалось только все записать, передать мастеру и разъяснить в меру своего разумения, а дальше – все в руках стеклодува.

К концу их совместного путешествия Андрей сумел убедить Эндрю в необходимости начать строительство собственного дома в Кроусмарше. Конечно, у него был отличный дом в Дувре, но не годится как-то, что единственный купец, ведущий торговые операции с баронством, не имеет здесь своего жилища. Разумеется, Андрей думал о другом, когда предлагал Белтону начать строительство: он хотел, чтобы у Эндрю был, так сказать, запасной аэродром, если, или вернее, когда дела пойдут совсем плохо.

– Кстати, Эндрю, не подскажешь, что там происходит на границе со степью? И Рон, и Тэд прислали изрядные суммы, так что мастер Лукас уже начал закладку замков для них обоих. Они что там, повадились совершать набеги на стойбища орков или грабят все орочьи соляные караваны?

– Грабить – это твой удел и удел твоего первого помощника Джефа. Эти ребята гораздо умнее. Они просто добывают эту соль, на том самом озере, а я ее реализовываю – у меня уже даже постоянная клиентура на нее имеется, а также торгуют теперь ею везде, где есть мои лавки. Кстати, и у тебя здесь тоже реализуется эта соль: как ни странно, но твои люди могут себе позволить если не готовить на такой соли, то иметь ее в солонке на столе.

– И что, многие используют эту соль?

– Нет, конечно. Но понемногу этой соли у меня есть в каждой лавке.

– А как это им удалось?

– Ты не знаешь?

– Вообще-то это не касается ни потерь, ни боевых операций, поэтому об этом они мне и не докладывали. Ну, может, ты восполнишь этот пробел.

– С удовольствием. Так вот, твои парни, ну, в смысле сэр Рон и сэр Тэд, решили, что грабежом много не заработаешь, а потому стали думать над тем, как им наладить добычу соли. Думали они, думали – и надумали провернуть нечто похожее на то, что было в Кроусмарше. А именно – добиться того, чтобы их не трогали на берегу озера, тем более что, как они мне сказали, между орками нечто вроде табу уже есть.

– Ну да, на озере у них действует некое перемирие.

– Вот-вот. Собрали они обе свои полусотни и выдвинулись к этому озеру. Заняли оборону на каком-то холме, там когда-то люди вроде форт хотели поставить. Так вот, заняли они оборону, зарылись в землю, отрядили десяток, открыто начали промывку соли и стали ждать. Орки от такой наглости рассвирепели – их там было три отряда, навалились скопом. В общем, в первый день они потеряли около сотни, потом откатились и расположились в недосягаемости, решили дождаться ночи. А твои парни обошли всех перебитых, мертвых снесли в одно место и оставили, не взяв с них ни единого трофея. Нашлось и с пару десятков раненых. Этих они перевязали и тоже отнесли, устроив их немного в сторонке от мертвых, и возле них воткнули шест с белой овечьей шкурой. – Как было известно Андрею, для степняков белая овечья шкура означала знак перемирия или переговоров, так как белый цвет был цветом непорочности, а овца считалась самым безобидным животным. – Там же они сложили три десятка мешков с зерном. Примерно через час орки приблизились к своим погибшим и раненым, забрали и тех и других. А еще через час к холму приблизился орк с белой шкурой. Ты не поверишь, но он говорил на английском, плохо, но твои рыцари его поняли. В общем, поговорили – и орки ушли. Больше на твоих людей никто не нападал. Правда, на обратном пути на них все же напали, но им удалось отбиться. Соли они добыли совсем немного. Ну да не за ней в тот раз ходили. В следующий раз они вновь стали лагерем на том же месте, на этот раз на них никто не нападал, так что соли они намыли изрядно: три дня добывали. Когда уходили, на них снова напали, но они опять отбились. Потом, как мне кажется, оркам надоело терять своих воинов, потому что нападений больше не было.

– И как же подобное допустили инквизиторы, или они больше не сопровождают отряды в степи?

– Как же, сопровождают. Да только сэр Рон говорит, что они уже не те стали. Раньше, говорит, они всех орков и всю добычу самолично осматривали, а теперь словно обленились. И переговорам с орками не мешали, и никак это не осудили. – Эндрю всем своим видом показывал, что сам не меньше поражен происходящим.

– Надеюсь, об этом ты не рассказываешь на каждом перекрестке? – озабоченно поинтересовался Андрей.

– Я еще с ума не сошел. Но вот только удивительно это все. Я не слышал, чтобы с орками о чем-нибудь договаривались. Да и вообще не слышал, чтобы с ними хоть кто-то пытался общаться, только рубились. А этот орк, который говорит по-английски?

– А чего ты хотел, если у них есть пленные из людей. – Говоря это, Андрей пришел к выводу, что людей нужно выдергивать оттуда как можно скорее: его вассалы, как говорится, уже не видят берегов, если пошли на подобное. Вот только как обставить их возвращение раньше срока, он не представлял.

– А для чего им учить язык пищи? Они же не пытаются узнать, как общается между собой скотина.

– А может, они и язык животных знают, нам-то откуда знать.

– Странный ты какой-то. Я тебе говорю о неслыханном, а ты так спокойно к этому относишься. За куда меньшее отправляли на костер.

– Ну, тебя ведь тоже можно отправить на костер только за то, что ты знаешь правду обо мне. Разве не так?

– Так-то оно так…

– А между тем чего тут дьявольского или противного Богу, – просто я немного иной, а с другой-то стороны, ваши предки тоже пришли сюда из моего мира.

– Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что не все так просто, как кажется. Думай, делай выводы, но только, ради всего святого, не нужно говорить об этом с кем-нибудь другим.

– Ты что-то от меня скрываешь, – глядя Андрею в глаза, уверенно заключил купец.

– Ну, ты-то тоже не обо всем мне рассказываешь.

– Но я хотел бы знать…

– Узнаешь. Всему свое время. Только не спеши увидеть во мне еретика, придет время – и ты все узнаешь. Надеюсь, у тебя не пропало желание построить здесь дом?

– Честно признаться, у меня возникло большое желание начать это строительство как можно скорее. Я прямо как наши спутники по первой встрече: хочу быть поближе к тебе, потому что мне кажется, что чем ближе я окажусь к тебе, тем безопаснее это будет и для меня, и для моих близких.

– Вот и начинай строить. Городок у нас маленький, но постепенно растет. Только со строительством, боюсь, так быстро не получится. Я уже думал выделить средства из своей казны на строительство замков, но парни прекрасно справились и без меня. Так что в первую очередь строители займутся возведением замка сэра Рона, потом сэра Тэда, а уж потом всем остальным.

– Я мог бы привезти сюда артель строителей.

– Можно, но только если они пожелают сюда перебраться навсегда.

Эндрю бросил внимательный взгляд на друга и некоторое время молча изучал его, словно впервые увидел, но затем все же поинтересовался:

– А почему такие условия? Раньше ты не был против использования наемных рабочих. Что изменилось?

– Изменилось то, что теперь у меня есть местные жители, которые занимаются этим делом, и мне не хотелось бы отнимать у них хлеб и кормить рабочих наемных, которые потом уйдут отсюда.

– Не вижу логики. Если артель, которую я приведу, поселится здесь, разве она не заберет хлеб у тех, кто уже здесь живет?

– Но тогда это уже будут местные рабочие.

– Нет, я решительно тебя не понимаю. То ты предлагаешь мне построить здесь дом, потом отказываешь в строителях. Я хочу привезти наемных работников – ты опять отказываешь. Мне что, уговорить строительную артель на переселение сюда?

– А вот это было бы неплохо. Места здесь все еще много, работы тоже хоть отбавляй.

– Понятно. Ты одной стрелой хочешь убить сразу две дичи.

– Ну, ты-то тоже не стесняешься на мне зарабатывать, хотя мы и друзья.

Андрей бросил лукавый взгляд на Эндрю, тот посмотрел на него не менее лукаво, а потом они разразились дружным хохотом. Конечно, Андрей не стал озвучивать истинную причину, которая заключалась в том, что он всячески хотел оттянуть просачивание в большой мир информации о том, что на самом деле происходит в Кроусмарше: ни к чему это.

Конечно, все в конце концов вылезет наружу, но хотелось бы, чтобы это произошло как можно позже – когда он сможет отстоять свои земли и защитить своих людей. Да, двое представителей высшей иерархии инквизиции дали ему добро на кое-какие изменения, но они нипочем не согласятся на то, что в действительности здесь происходит. А происходящее здесь настолько выбивалось из привычного уклада, что они в первую очередь будут противиться этому всеми силами, а сил у них хватало.

Если коротко, то в Кроусмарше духовенство во многом отходило от дел мирских, отдавая их на откуп правителю. Согласившихся на это священников было мало, пока только шесть, да десяток монахов, столько же служек, два штатных, так сказать, инквизитора, которые набрали себе еще восемь человек из ушлых проныр, – вот, пожалуй, и все духовенство нового типа, на которое он делал упор. Но это количество должно было возрасти, потому что некоторые из крестьянских детей также тяготели к жизни, целью которой должно было стать служение Господу.

Были несколько человек и из числа сирот, которые хотели посвятить себя подобной доле, но пока они были лишены выбора, так как им предстояло в первую очередь стать воинами, но им не возбранялось заниматься учением более углубленно, мало того – это еще и поощрялось. Верные воины – это хорошо, но куда важнее иметь священников, которые смогут оказать не меньшую поддержку в будущем, пусть и не на поле брани. Но пока им предстояло пройти путь воинов, а вот если даже после этого они пожелают связать свою жизнь со служением Господу, Андрей даже не попытается стать у них на пути, потому что после этого у него не будет более надежных союзников.

Гонец нашел их уже в Пограничном, куда они вернулись после Обрывистого. Развернув свиток, Андрей прочел послание маркграфа, в котором он сообщал об объявлении войны Франции и фактически призывал на службу своего вассала с его дружиной, которому надлежало прибыть в Бону – небольшой городок в Дуврском маркграфстве. Однако в послании указывалось на то, что так как половина дружины барона Кроусмарша в настоящее время несет службу на границе со степью, то ему не возбраняется вместо личного присутствия со своими воинами выслать казначею маркграфа пять сотен золотых в качестве откупных от призыва на этот год. Однако в этот раз вместо распоряжений своему казначею Андрей тут же написал ответ и отправил гонца обратно. Эндрю оказался прав: война началась. Ну что же, практика его воинам вовсе не помешает.

Архиепископ Игнатий не без любопытства осмотрел кабинет своего старинного друга и соратника. Да-а, судя по всему, архиепископ Баттер значительно перещеголял его в своем аскетизме. Мебель в кабинете была такой же простой и функциональной, как и у него, вот только, несмотря на простоту, у Игнатия она была хоть и добротной, но не лишенной изящества, сделана лучшими мастерами, да, без изысков и вычурных украшений, но своей простотой и мастерской работой она все одно невольно задерживала на себе взгляд и заставляла подумать о том, что стоит она ничуть не меньше самых вычурных образцов. Здесь мебель не только выглядела простой, но таковой и являлась, грубая, тяжеловесная, как и характер самого Баттера.

Дверь в соседнюю комнату открылась, и в кабинет вошел сам хозяин. Бросив суровый взгляд на посетителя, он на мгновение замер, а затем на его страшном своей уродливой худобой лице проступила радостная улыбка. Правда, описание этой улыбки детям на ночь напрочь лишило бы их сна, – что уж говорить, когда это лицо не было озарено радостью: неподготовленный человек решил бы, что восставший из могилы вурдалак обрадовался виду своей жертвы. Но Игнатий давно знал Баттера, а потому точно вычислял, что этот страшный оскал выражал именно неподдельную радость.

– Ну, здравствуй, брат Сэмюэль.

– И я рад тебя видеть, брат Баттер.

– И для чего нужен весь этот маскарад?

– А к чему афишировать наши с тобой частые встречи, в то время как все земли полыхают очищающими кострами, выжигающими еретическую скверну?

– И то верно. Ну и что ты мне расскажешь? Я тут погряз в пограничных делах, голову некогда поднять.

– Как я и сказал, костры полыхают с невиданной силой, но волна, поднятая нами, и не думает убывать. Господи, простишь ли мне мои прегрешения?

– Все, что мы делаем, мы делаем во благо паствы Его, – не менее горестно вздохнув, решил поддержать друга архиепископ Саутгемптонский.

– А может, мы выбрали не тот путь?

– Возможно, да только если и есть иной, то он мне неведом. Единственная альтернатива – это смена существующего положения дел с духовенством, но ты знаешь, что он неприемлем.

– Да, знаю. Но Господь свидетель, каких мук мне стоит все то, что сейчас происходит.

– Не тебе одному, Игнатий. Так, значит, брошенные нами семена дали всходы?

– И весьма обильные. Если ты не заметил, то многие крупные торговцы начали сворачивать свои торговые операции на территории вашего маркграфства.

– И не только нашего. Подобная картина по всему пограничью, цены на товары начинают взлетать до небес. Думаешь, это связано с тем, что мы задумали?

– А у тебя есть иное объяснение? С удовольствием послушаю.

– Нет у меня иных объяснений. Как там твой протеже барон Кроусмарш?

– Понемногу кует оружие и готовит воинов, но об этом скорее спрашивать нужно уже тебя, так как боевую практику они проходят именно в пограничье.

– Его люди начинают превращаться в головную боль. Я уже хотел сам с тобой повстречаться, так что хорошо, что ты изыскал возможность и навестил меня сам. Его людей нужно срочно выводить отсюда.

– Проблемы?

– И большие. Я, конечно, способен покрыть многое, и в обеих крепостях находятся мои самые надежные люди, но эти уже переходят грань дозволенного. Я отдал распоряжение, чтобы им не мешали, но всему есть предел. Люди же барона дошли до того, что вступили в переговоры со степняками.

– О чем это ты?

– Вначале все шло как и положено – они несли службу, отлавливали и уничтожали орочьи отряды, отправляющиеся в рейды. Службу несли исправно, мало того – за то время, что они несут службу на границе, не было ни одного набега, которого бы они не предотвратили, или не нагнали тех, кто все же умудрялся прорваться сквозь них и пограбить вволю. Этих они неизменно настигали и мало что отбивали полон, но еще и мало кого выпускали. Это новое оружие все же очень эффективно, скажу я тебе, я каждый раз очень внимательно прочитываю сообщения из крепостей.

– Так что там с переговорами?

– Не знаю, в чем там причина, но командиров этих отрядов вдруг обуяла жажда наживы, и они решили заняться добычей соли на территории орков, и дело у них пошло. Так вот чтобы наладить этот процесс, они вступили в переговоры с орками и пришли к какому-то соглашению.

– А вот это уже перебор.

– И я о том же. В общем, их нужно убирать с границы. Пока от них тут была только польза, но в скором времени могут начаться проблемы. Даже если я и закрою на это глаза, поползут слухи, а тогда уже наши братья могут всерьез заняться моим попустительством. Как ты понимаешь, я этого допустить не могу.

– Разумеется. Но ведь до их смены еще очень далеко. Смена обычно происходит весной.

– С этим, я так думаю, проблем не будет. Сегодня желающих нести службу на границе хватает. Мне уже приходилось неоднократно откладывать в сторону прошения о службе на границе. Хоть в этом от них польза, так как именно на их примере рыцари стали рваться в эти места, чтобы пополнить свою казну.

– Тогда организовывай смену, и как можно скорее.

– Я так и думал. Но по-настоящему меня волнует другое. Это их оружие. Оно ведь и впрямь может привести к иной расстановке сил. Сможем ли мы потом взять ситуацию под контроль?

– В этом не сомневайся. Оружие, конечно, сильное и несомненно сможет сыграть решительную роль в предстоящей войне, но его слишком мало, чтобы барон мог представлять опасность в одиночку.

– Говоря «барон», ты хочешь сказать «падре Патрик»?

– Именно это я и хочу сказать. А еще то, что это оружие сможет сыграть свою решающую роль в том случае, если выступит в довесок к армии королевств, а не самостоятельно. Самому барону не выстоять.

– Помнится, он уже сумел выстоять с горсткой людей против тысяч орков.

– Ты забываешь о том, что орки там были в далеко не лучших условиях: этот проход просто идеально подходит для обороны. Если мы выступим в крестовый поход, то его людям не выстоять ни при каких условиях.

– А что поделывает падре Патрик? И вообще как дела в баронстве?

– Там все под контролем. Если там произойдет что-то, что будет потенциально опасным, мы об этом узнаем тотчас.

– Брат Адам?

– Они не сошлись характерами с бароном. К тому же там сейчас находятся в качестве приходских священников двое из тех, кто на суде свидетельствовал против бывшего епископа.

Франция ничем не отличалась от Англии. Пологие луга плавно спускались к небольшой речушке, через которую был переброшен деревянный мосток, и по нему могла проехать только одна повозка. При всей своей неказистости мосток покоился на крепких сваях из толстых дубовых бревен – что ни говори, но каждый раз возводить новый мост после ледохода никому не хотелось, так что столбы были добротными, такими, что могли выдержать ледоход. Дальше за мостом были такие же луга, которые плавно поднимались от берега, и примерно в километре был виден урез гряды холмов, которые и ограничивали видимость.

Возле моста не было видно никакой охраны – ни с английской стороны, ни с французской, – хотя по обоим берегам имелись небольшие бревенчатые постройки караулок, у которых в мирное время находилось по десятку стражников, но сейчас там никого не было. А зачем? Сейчас война, а потому просто стоять друг напротив друга как бы не велит долг: раз уж виден враг, то нужно сражаться, а сражаться стражникам никак не хотелось – это ведь не мзду с купцов или крестьян собирать, а торговли-то уже и не было. Так что бароны, в чьем ведении находилась забота об охране переправы, своих людей благополучно увели в замки – от греха, так сказать.

Андрей внимательно осмотрел противоположный берег в подзорную трубу, но ничего подозрительного не обнаружил. Оно и понятно. Местность открытая, скрытно разместить войска невозможно, если только за урезом холмов. Из рассказов местных крестьян он знал, что за холмами примерно в километре есть два лесных массива: левее – небольшой, овальной формы, в поперечнике километра два, правее – уже большой лес, размеры которого крестьяне затруднялись определить. Там же, ближе к большому лесу, располагалась и первая деревня барона Рупперта, судя по рассказам, большая деревня, скорее даже село, примерно на полсотни дворов, защищенная крепким частоколом – это, пожалуй, больше от набегов орков, – вокруг села располагались возделанные поля. Да, все же барон Рупперт был богатым бароном, если имел столько кабальных крестьян, а это село было именно кабальным. Было еще два подобных поселения, а еще и три с арендаторами, да с пару десятков хуторов, разбросанных по всей территории.

Богатое баронство, чего уж там, да и немаленькое, хотя и гораздо меньше Кроусмарша. Вот только замок был один, но зато какой. Не замок, а твердыня, тем более если учесть, сколько раз его брали в осаду, да так и не смогли взять. Расположен он был дальше, за следующей грядой холмов, примерно уже в пяти километрах от границы с Англией, ближе к другой реке и к границе с соседним баронством. Впрочем, оно и понятно – ведь когда-то это баронство было английским, а потому и замок был построен ближе к бывшей границе. Ну, поменялся владелец, так что же теперь – замок сносить и строить другой? Тем более что он располагался близ реки куда большей, чем эта речка, и там имелся самый настоящий каменный мост, который замок фактически и оберегал, так как это была единственная переправа на десятки миль в округе, – потому-то здесь и сходилось множество торговых путей. Лакомый, в общем, кусочек, но и зубастый.

– Джеф, отправь разведку. Да чтобы мне там без геройства.

– Я понял. Брук! Возьми свой десяток – и на тот берег: разведаешь, что там и как.

– Есть, сэр.

– Стоит ли мальчишек отправлять?

– Не волнуйтесь, милорд. У Брука в десятке все прошли степной поход, так что если они умудрялись играть в такие игры в степи со степняками, то не местным увальням играть с ними в прятки. А егеря – те все больше по лесам. Так что уж лучше мальчишки.

– Тоже верно. Ну что же, двинули и мы потихоньку.

Разведка ничего не дала. Противник обнаружен не был. Вот только в селе было заметно оживление – от него как раз отходил довольно внушительный обоз: не иначе как барон велел вывозить все ценное в замок, – о том, чтобы удержать село, не могло быть и речи, так что владетель принял единственно верное решение вывезти все, что только возможно, ну и людей, разумеется: как-никак, а это тоже была его собственность, причем не самая дешевая. А вот этого уже Андрей никак не мог позволить. Даже если учесть, что основная часть урожая уже в замке, селяне сейчас вывозили то, что было оставлено им на прокорм, да плюс свой скарб, да инвентарь, который хотя и принадлежал барону, а все же с них спросится за него. Скорее всего, для проведения подобной эвакуации барону пришлось согнать сюда дополнительный транспорт, потому что вывезти все только наличным было невозможно. Это Андрей знал из собственного опыта, когда ему пришлось закупать большие купеческие повозки в дополнение к имевшимся во время переезда в Кроусмарш.

– Не понимаю, где же люди барона? Неужели он не позаботился о том, чтобы обезопасить своих смердов? Где хоть какая-то охрана?

– Все просто, милорд. Он не ожидает нападения сейчас – ведь прошло совсем немного времени, наша армия только собирается. Для отрядов разведчиков еще рановато, они обычно выдвигаются вместе с войском, но движутся на половину дневного перехода впереди. То, что нашу дружину отправили сейчас, это слишком необычно.

Да уж, война здесь, на взгляд Андрея, проистекала как-то странно. Сначала герольды сообщали королю о решении их сюзерена начать войну, так сказать, официальное объявление войны. Потом обе стороны начинали спешно собирать свои войска. Начать собирать войска заблаговременно было невыгодно, так как рыцарское ополчение обязано было служить бесплатно только три месяца, после чего им нужно было платить жалованье – а кому хочется выкладывать лишние денежки? – так что счет шел буквально на дни. На сбор войска отводилось строго определенное время – чем дальше было до места сбора армии, тем больше времени предоставлялось, тем же, кто располагался ближе, и времени предоставлялось меньше. Предварительно оговаривалась крайняя дата сбора армии, поэтому бароны, располагавшиеся ближе к месту сбора, зачастую прибывали последними. По мере сбора армии начинались совместные маневры, на которые уходило три дня, и только по истечении этих трех дней начинался отсчет срока службы ополчения. Впрочем, иногда обходились и без этих дней, но в любом случае отсчет срока службы начинал исчисляться с момента выдвижения войска. Дружина Андрея прибыла в последний день сбора армии, поэтому их и не задействовали в первом учении: отсчет трех дней должен был начаться именно с сегодняшнего дня, так что у барона в запасе было еще время, отсюда и такая неторопливость.

Андрей очень сильно сомневался, что в его мире в Средние века все происходило так же, но здесь дела обстояли именно так. Как-то лениво и неэффективно. Вот именно этим-то он и решил воспользоваться. И судя по сложившейся обстановке, все оборачивалось лучше некуда.

– Робин.

– Да, милорд.

– Ты со своими стрелками займешь позиции вот в этих кустах, по обеим сторонам от моста, только немного в стороне, потому что здесь будет немного тесновато. Лошадей отведете вон в ту ложбинку. – Андрей указал на английский берег. – Когда появится конница барона, ударите по их флангам. Второй полусотней поставишь командовать Итена.

– Ему не очень нравится командовать, милорд.

– Меня не интересует, что ему нравится. Задача ясна? Выполнять.

– Есть, милорд.

– А чем займемся мы, милорд? – с хитрецой взглянув на Андрея, поинтересовался Джеф.

– Как считаешь, что сделает барон Рупперт, когда узнает о том, что его люди оказались в полоне у неприятеля?

– Тут и думать нечего. Он набросится на нас, чтобы порвать на части.

– Вот и я так думаю.

– Славное будет дельце. Вот только если что пойдет не так, нам больших потерь не избежать.

– Знаю. Но я в любом случае собираюсь дать бой именно здесь. Сначала изобразим жадность и желание любой ценой увести полон, но потом заторопимся восвояси и по закону подлости не успеем, а потому будем вынуждены дать бой здесь, у моста. Это был бы идеальный вариант.

– А какой не идеальный?

– Если мы все же успеем довести людей до моста или вовсе будем застигнуты на подходах сюда. Паника среди крестьян нам не нужна, она только помешает.

– Но сдается мне, все едино все складывается удачно. Все село сейчас со своим добром уже собрано и готово к тому, чтобы его препроводить в Кроусмарш. К тому же крестьяне точно ничего не забыли.

– И то верно. Ладно, вперед.

Захват каравана, как и ожидалось, прошел без каких-либо проблем. А какие могли возникнуть проблемы, если на караван без охраны налетает конный отряд в сотню воинов? Оно конечно, будь дело в лесу, то кто-то мог бы попытаться бежать, а вот здесь, на открытом месте… Бесполезно это. Караван просто остановился, окутавшись руганью, ржанием, плачем детей и причитаниями женщин.

– Кто староста?!

– Я, сэр. – Как ни странно, но он оказался англичанином, а впрочем, чего тут странного, если раньше эти земли были английскими, а эти люди вполне могли быть потомками тех, кто жил тут раньше. Какой смысл арендатору уходить с насиженного места, если кроме смены господина ничто не изменилось, а если ты был кабальным прежнего хозяина, то и вовсе лишен какого-либо выбора.

– Вы кабальные барона Рупперта?

– Не все, сэр. – Уловив вопросительный взгляд рыцаря, староста поспешил с пояснениями: – Для того чтобы вывезти все добро, барон д’Ардре прислал к нам повозки из других сел, десять из них – вольные арендаторы.

Андрей поначалу растерялся, услышав непонятное имя, но потом понял, что англичане попросту продолжали называть баронство, а заодно и барона по старому названию. Стало быть, не барон Рупперт, а барон д’Ардре. Впрочем, какая разница.

По приказу Андрея вольные арендаторы предстали перед ним, неловко переминаясь с ноги на ногу и теребя в руках шапки. Идти на конфликт с Церковью в его планы никак не входило, а потому, не желая терять то добро, что было погружено на их повозки, он просто оплатил им их стоимость и даже слегка переплатил – так, на всякий случай, – после чего отпустил на все четыре стороны.

Покончив с улаживанием вопроса с транспортом, он приказал развернуть караван и под горестные причитания женщин погнал его к мосту. Впрочем, «погнал» – это громко сказано. Караван двигался весьма медленно, крестьяне действовали неохотно, тем более что некоторые из них были из других сел и сейчас их попросту разлучали с семьями. Однако бежать, подвергаясь опасности быть убитыми, никто не стал. Ну и слава богу.

Новак, нервно кусая губы, приник к окуляру подзорной трубы, всматриваясь в залегших на гребне холма разведчиков. Было отчего нервничать. Конечно, захватить больше двух сотен крестьян со всем скарбом – это хорошо, и даже весьма прибыльно. Но не это было главным в его вылазке, потому как за такой хозяйский подход король по голове не погладит. У него была четкая задача, и он должен был ее выполнить, – если при этом он обогатится, так тому и быть, но если он обогатится в ущерб основной задаче… Лучше не надо. Король и без того на него зол – не хватало еще довести его до белого каления.

Как ни тянули они – еще бы, с момента захвата полона прошло уже около трех часов, – а барон со своей дружиной так и не появлялся. Полон уже практически весь был на том берегу, сейчас у моста скопились последние повозки. Еще немного – и причин оставаться на этом берегу попросту не будет, а если его дружина переправится на другой берег, то отходить от моста и предоставлять дружине барона развернуться на том берегу было бы верхом глупости, в которую барон ни за что не поверит, заподозрив неладное.

Андрей уже хотел было отдать приказ временно прекратить переправу, когда наконец его терпение было вознаграждено. Наблюдатель быстро скатился с уреза и, подбежав к коню, лихо влетел в седло, после чего они с напарником понеслись вскачь по направлению к мосту, при этом один из них усиленно махал выхваченной шашкой: условный сигнал. Значит, все в порядке и никакой команды давать не надо.

– Староста.

– Да, сэр.

– Сюда направляется ваш барон, так что я должен буду принять бой. Запомни: за каждого сбежавшего я казню двоих, и плевать на убытки, я и без того богат, но неповиновения не потерплю. Находиться на том берегу и ждать. Ты все понял?

– Как не понять. Все понял, господин.

Андрей уловил в его словах скрытую надежду – оно и понятно: сколько сил у его господина, он знал отлично, силы Андрея тоже были как на ладони, но вот только он не видел укрывавшихся в кустарнике стрелков.

– Милорд! Скачут! Больше сотни!

– Барон с ними?

– Есть там рыцарь в полном доспехе с плюмажем из желтых и синих перьев.

Андрей бросил взгляд на все еще маячившего поблизости старосту – тот едва успел спрятать довольную ухмылку, но Андрей сделал вид, что ничего не заметил.

– Староста?

– Как есть барон д’Ардре. – Как ни старался он скрыть свои чувства, но в его голосе все же проскользнули уважение, надежда и торжество. Как видно, барон был неплохим человеком и рачительным хозяином, иначе такого уважения не добиться. Жаль. Был бы он сволочью – тогда Андрей не чувствовал бы себя таковым. Но, как говорится, «а-ля гер ком а-ля гер», как бы это пафосно ни звучало.

Накатывающаяся во весь опор латная конница – это совсем не одно и то же, что и легкая кавалерия степняков, к чему он уже успел попривыкнуть, да и степняки неслись лавой, не соблюдая строя. Сейчас же на дружину Андрея накатывала тяжелой поступью, держа равнение, насколько это вообще возможно во время атаки, тяжелая кавалерия. Она, конечно, уступала в тяжеловесности панцирникам, но тоже выглядела весьма внушительно. От вида накатывающейся стальной лавины у Новака по спине пробежал озноб, а под ложечкой предательски засосало.

Барон построил своих людей в три шеренги примерно по пятьдесят в каждой и сейчас неудержимой стальной стеной накатывался на две шеренги дружины Новака. Конечно, было опасно встречать врага, который мало того что набрал скорость, а еще и двигался под горку, неподвижно, но иного выхода не было. Если бы он решил со своими людьми набрать скорость, то отдалился бы от засевших в кустах стрелков, лишившись их поддержки. Приходилось уступать преимущество в скорости, чтобы иметь другое. В голове мелькнуло запоздалое сожаление по поводу оставленных в Кроусмарше карабинов, но брать их с собой он не мог ни под каким видом. Ну что же, за все нужно платить, и дороже всего приходится платить за глупость. Вот и сейчас его люди будут платить за его глупость, которую он проявил в беседе с королем.

Расстояние неумолимо сокращалось, вот до первой шеренги семьдесят метров.

– Дружина! Цельсь! – Пятьдесят метров. – Бей!!!

Хлопки арбалетов слились в один сплошной гул, болты устремились навстречу накатывающему противнику, но за результатом залпа следить некогда: отсчет пошел на доли секунды.

– Вперед!!!

Он дает шпоры коню, и тот рывком уходит вперед, предвкушая горячую схватку, вся дружина действует синхронно. Андрей не в состоянии оценить выучку воинов, это нужно видеть со стороны, но если бы увидел, то остался бы доволен. Бочки пота, пролитые на тренировках, и литры крови в схватках со степняками не пропали даром: выучка воинов на высоте.

Сквозь прорези полумаски он видит, что большая часть первой шеренги валится в траву, среди них и рыцарь в сверкающих латах, значит, он не промахнулся, так как, боясь, что многие захотят получить эти доспехи, а потому будут целиться именно в него, а это потерянные выстрелы, Андрей запретил воинам стрелять в рыцаря, оставив его для себя. И вот он не промахнулся. Выход из боя командира очень плохо влияет на боевой дух подразделения, а потеря сюзерена – вдвойне, потому что одни теряются, другие, наоборот, начинают свирепеть, а вместе это ведет к потере монолитности строя.

Порядки атакующих слегка расстроились, так как воины вынуждены объезжать или посылать коней для преодоления препятствия в виде вылетевших из седла собратьев, часть не успевает этого сделать, и лошади, не сбавляя скорости, проносятся по телам, трое или четверо не успели среагировать, запнулись и вместе с лошадьми кубарем летят в траву. Упавшего сюзерена объезжают стороной, стараясь ни при каком условии не затоптать его. Но все это только немного расстроило строй и слегка сбило темп. Латники все так же накатываются на дружинников Андрея, имея преимущество в скорости, Новак и его люди набрать сколь-нибудь приличную скорость не успевают ни при каком раскладе.

Щит уже на руке и под углом прикрывает торс спереди и слева, копье в правой руке, выглядывает из-под шита и направлено точно на противника. Вот-вот произойдет столкновение, и в этот момент воин, которого уже выбрал Андрей, вдруг опрокидывается спиной на круп лошади, а затем вылетает из седла. Будь у него рыцарское седло, этого не произошло бы, впрочем, это уже не имело бы никакого значения, так как, чтобы сражаться, нужно быть как минимум живым, а с торчащим изо лба арбалетным болтом это несколько затруднительно. Паршивцы, наслушавшись рассказов Брука и его товарищей, работают подобно им на грани. Не приведи Господь, хоть кто-то из них угодит в своего – Андрей лично порвет каждого.

Он едва успевает перенаправить копье на другого противника, когда происходит столкновение. Несмотря на то что щит он держал так, как его учили, более длинное и тяжелое копье все же пробило его и, вызывая дикую боль, насквозь прошло сквозь руку. Андрей едва не потерял сознание от болевого шока, а не свалился с коня только потому, что удержала спинка седла. Что уж говорить о том, что его удар не достиг своей цели, да и не было удара, так как он выронил свое копье, инстинктивно схватившись за раненую руку, но при этом сумел ухватиться только за обломок древка вражеского копья, которое, намертво пришпилив к нему левую руку, сейчас торчало из его щита. Следовавший за первым всадником попытался его добить, но Андрея спасло то, что от удара он все же отклонился назад и вправо, поэтому копье пролетело мимо, всего в нескольких сантиметрах, а в следующее мгновение он уже вырвался на свободное пространство: что ни говори, но в стычках небольших отрядов нет глубоких боевых порядков.

Бешено рыча, словно медведь-подранок, и неистово вращая глазами, он осадил своего коня, заставив того буквально опуститься на пятую точку, – не будь опять же этого седла, он просто съехал бы на землю. Но нет. Удержался. Его конь, получив шпоры, с вывернутой влево головой буквально в прыжке повернулся на сто восемьдесят градусов, так как Андрей, невзирая на острую боль, разрывающую левую руку, резко потянул повод влево, разворачивая коня, а со следующим посылом шпорами конь, вращая яблоками глаз не менее бешено, нежели хозяин, рванулся в гущу бьющихся сейчас насмерть людей.

Как оказалась в его руке шашка, он так и не понял, да и понять сейчас что-либо было весьма сложно, потому что по всему выходило, что у него весьма серьезное ранение и он должен был как минимум выйти из боя или попросту потерять сознание, но ничего подобного – он продолжает оставаться в седле и действовать на одной только злости.

Влетев в гущу сражавшихся, он тут же выискал для себя противника и, не заморачиваясь тем, что тот сейчас находится к нему спиной, рубанул его от души, с оттягом, сам удивляясь тому, как легко поддается кольчуга, сыпанув кольчужными кольцами, рассеченная могучим и умелым ударом, а клинок с мерзким скрежетом и хрустом входит в плоть, обдавая своего хозяина кровью. Этот готов. Вот еще спина. Шпоры коню, тот прыгает вперед, а Андрей наносит колющий удар в спину, кольца кольчуги раздаются в стороны, и клинок находит то, что искал, – горячую кровь и упругую плоть, но вот только он не спешит покинуть теплое, уютное тело и жадно пьет кровь поверженного врага.

Когда Андрей наконец извлекает из тела застрявший клинок, то видит, что биться больше не с кем. Часть дружины барона д’Ардре, нахлестывая коней, пытается уйти, но их преследуют люди Андрея. Последнее, что замечает он, – это то, что среди всадников, преследующих убегающих, чуть не половина – воины какие-то мелковатые, они споро перезаряжают арбалеты и, прицелившись, пускают болты в спины убегающим. Откуда новики взяли коней? Когда успели? Все потом. Его вдруг накрывает темнота.

В себя он пришел оттого, что кто-то брызгал ему на лицо водой. Как ни странно, но ни кругов перед глазами, ни одуряющей слабости он не испытывал, вот только тупая ноющая боль в руке. Бросив на нее взгляд, он замечает, что рука, уже взятая в лубки, покоится на его груди на перевязи. Сам он в сидячем положении, разве только слегка откинулся на спину.

– Как вы, милорд? – Джеф смотрит на него очень серьезным и озабоченным взглядом.

– Бывало и лучше, дружище. Что, сильно меня?

– Не то слово. Похоже, кости сломаны, да еще и сустав задело. Как бы… Хм-м-м. – Андрей краем сознания припоминает, что когда он дернул повод, разворачивая коня, то услышал глухой хруст, а потом рукой он уже не пользовался, взяв коня в шенкеля.

– Говори.

– Видал я такие раны. Как бы вам без руки не остаться. Кости ажно мышцы порвали и наружу вылезли.

«Да-а, дело дрянь. При местном уровне медицины и обычный-то перелом – большая проблема, а если еще и сустав поврежден… Пожалуй, если рука просто потеряет подвижность – это уже будет большая удача. Черт, руку терять не хочу…»

– Варианты есть? – все же задал он мучивший его вопрос.

– Ну обнадеживать вас не хочу, да только недавно в Пограничное переселилась одна старуха, так про нее просто чудеса рассказывают. Но как оно на самом деле, не знаю.

– Старуху инквизиторы притащили?

– Да. Сэмюэль.

– Тогда, может, и не врут. Ладно, в любом случае времени нет. Сколько я пробыл без сознания?

– Часа два, не больше.

– Из людей барона кто-нибудь ушел?

– Если бы Робин не озаботился, чтобы коневоды вовремя привели коней, то, может, и ушли бы, а так… Он посадил в седла два десятка из тех, что в степи побывали. Парни со степняками на скаку в прятки со смертью играли – что им попасть в спину улепетывающего всадника? Кто послушал окриков, остановил коней и сдался, остался жив, кто нет – так и нет. Даже за урез холма уйти не успели.

– Эти сорванцы в своих-то не попали? – вспомнив начало схватки, поинтересовался он.

– Есть такое. Якову плечо пробили. Я его ему в услужение определил, пока тот не выздоровеет, ну а вернемся – еще и Робин добавит от щедрот. Но молодцы. Если бы не они, все куда хуже было бы.

– Значит, в замке ничего не знают. Это хорошо. Что с потерями? – наконец задал он не менее важный вопрос, который его мучил, но главным было неведение оставшегося в замке гарнизона.

– Пятнадцать человек убиты, двадцать тяжело ранены, но, может, все выкарабкаются, если хорошим лекарем озаботимся, остальные в строю. Мальцы все целы.

– Что люди барона?

– Было их сто пятьдесят, в плен мы взяли шестьдесят три, из них легкораненых и невредимых только двадцать два, из остальных даже если половина выживет, и то удача будет.

– Да-а-а, повоевали. Что барон?

– В сердце. Наповал.

– Плохо. – При этих словах Джеф удивленно задрал бровь: кто, как не сам же Андрей, и убил его? – Хороший, как видно, был человек. Ну да и выхода иного не было. Хотя я надеялся, что только ранил его. Теперь слушай меня внимательно. Переоблачишь в доспехи людей барона всех дружинников, что в седле, и мальцов, сам наденешь его доспехи, вы вроде одной комплекции, с десяток наших поведете в качестве пленных. Не думаю, что оставшиеся в замке усомнятся в победе барона, так что ворота вам откроют. Когда окажетесь во дворе, бьете всех, кто выйдет встречать, – скорее всего, там будет большинство гарнизона. Сколько их там, выяснили?

– Ровно пятьдесят, под командой капитана.

– Хорошо. После этого люди должны будут разделиться на тройки, два бойца впереди и сзади, и посредине стрелок из лучших, Брук и Робин укажут. Прочесывать замок только в таком порядке. Не геройствовать, по возможности давать работать стрелкам, даже в рукопашной постараться подставить противника под выстрел. Все должно быть быстро и желательно без потерь. Ну а там как сложится.

– Так вы изначально хотели захватить замок в одиночку? – В удивлении Джефа не было ничего необычного. К этому замку не раз и не два подступали с куда более значительными силами, в десятки раз превосходящими дружину Андрея, но твердыня стойко выдерживала все нападки.

– А ты думаешь, что король простил бы мне мою выходку за что-то меньшее? Потери, конечно, мы понесли значительные, да вот только сдается мне, что в конном строю, против панцирников, они были бы куда больше. Ты все понял?

– Не волнуйтесь.

– Дальше. Всех раненых на повозки – и наших, и французов, – потеснятся крестьяне, не хватит места – сгружайте зерно. Егеря вместе с обозом уходят в Кроусмарш, на них охрана крестьян, ну и пленных.

– А их-то зачем вести в Кроусмарш?

– Они хорошие воины.

– Думаете переманить их на службу?

– Сомневаешься?

– Да нет. Ничего необычного в этом нет, если только им не придется выступить против французов же.

– Я в эти игры больше играть не собираюсь. Если только сами не нападут. Вообще непонятно, зачем я все это затеял. Прислал бы откуп – и всего делов. Ну да чего теперь-то. Да. Крестьян, которых барон прислал в помощь, часа через два после нашего ухода пусть отпустят. Не дело семьи лишать мужских рук.

– Сделаем. Вы уйдете с обозом?

– Стал бы тогда я говорить про крестьян. Нет. Я пойду с вами и буду изображать пленника, но командовать все равно будешь ты: не хватало еще потерять сознание, а там не должно быть никаких заминок.

– Вам бы стоило все же уйти с караваном. Медик вам нужен.

– Знаю. Да только кто же предстанет перед королем? Если я потеряю руку, но сберегу людей, – это того стоит. Все, за работу.

– Проходи, брат Горонфло. Ты с такой настойчивостью просил тебя принять, что я вынужден был отложить важную встречу. Надеюсь, это стоило того?

– Да, ваше высокопреосвященство, я уверен, что стоило.

– Тем лучше. Итак?

– Ваше высокопреосвященство, сэр Андрэ Новак барон Кроусмарш не тот человек, за которого себя выдает. – Архиепископ проявил любопытство, приподняв одну бровь, всем своим видом поощряя брата-дознавателя продолжать. – Я нашел настоящего Андрэ Новака, вернее, я нашел только его могилу, – но это его могила.

– Откуда такая уверенность? – В голосе архиепископа кроме заинтересованности просквозила так свойственная всем инквизиторам подозрительность.

– Он много путешествовал, но уж уродился он таким непутевым, что толку от него не получилось ни в родной Тулузе, ни на чужбине. В прошлом году, больной и разбитый, он вернулся в отчий дом, где на руках своей родни и скончался. Так что сомнений нет – это именно тот Новак, а другого сына по имени Андрэ у каменотеса Новака никогда не было, да и остальные два сына все еще проживают в Тулузе и являются мастерами-каменотесами.

– Хорошо, брат Горонфло, ты меня убедил в том, что Андрэ Новак не тот, за кого себя выдает. Ну и что это меняет? Я знаю о том, что ты питаешь к нему неприязнь, но также знаю и то, что ты всегда докапываешься до истины, никогда не идя на поводу у своих чувств. Допустим, что Новак не тот, за кого себя выдает, – тому могут быть различные причины: возможно, он раньше был разбойником, или в его жизни было еще что-то порочащее доброе имя христианина, но он отринул прошлую жизнь и решил начать новую. Есть множество примеров, когда разбойники становились даже святыми, это учит нас тому, что оступившемуся всегда нужно дать шанс стать на путь истины. Именно поэтому большинство из тех, кто был уличен Святой инквизицией в грехопадении, получают шанс отречься от содеянного и раскаяться в грехах. Что бы там ни говорили, но большинство, в отношении кого проводилось дознание, были отпущены с миром после наложения на них епитимьи. Сэр Андрэ, конечно, не святой, но какова бы ни была его прошлая жизнь, он искупил свою вину праведной службой под сенью креста, принеся на ниве этой службы много пользы для христиан и спася многих от лап приспешников сатаны.

– Если посмотреть на это с такой стороны, то да, ваше высокопреосвященство. Но если сопоставить все имеющееся, то возникает множество вопросов, ответ на которые один: он еретик и приспешник сатаны.

– Это серьезное обвинение.

– Я готов высказать свои умозаключения и доказательства. – Уловив поощрительный взгляд, дознаватель начал спешно вываливать все то, что ему удалось раскопать, словно боялся, что его перебьют: – До того, как он повстречался со спасенными им на орочьей стороне людьми, об этом человеке никто и ничего не помнит. Он появился словно ниоткуда – и при этом был вооружен оружием, которое иначе, как делом рук самого сатаны, ничем иным и быть не может. Во время его появления все обратили внимание на его странный акцент, но такой акцент не встречается ни в одной части известного мира. Сразу же после своего появления он убивает доброго христианина, на деле показавшего силу своей веры и лично сразившего более двадцати орков, этих исчадий ада. Потом он начинает вводить различные новшества, которые упрощают жизнь людей: он буквально заставляет окружающих его совершать постоянные омовения, для чего в каждом дворе строит эти самые бани, все это постепенно развращает людей и подтачивает их дух, как ржавчина железо. Вина бывшего епископа, а ныне падре Патрика, полностью доказана, ему нечем опровергнуть выдвинутые ему обвинения, он цепляется за последнюю соломинку и просит о Божьем суде – и вновь появляется этот Новак и разваливает все стройно подогнанное и не оставляющее выхода для еретика обвинение. Дела в селе Новак привлекают внимание Святой инквизиции, и туда направляются два дознавателя под охраной тридцати воинов Господа, но по пути они погибают от клыков волчьей стаи. Как часто волчьи стаи нападают на хорошо вооруженные воинские отряды и вырезают их поголовно? Я уже не говорю о том, что волки также являются одним из воплощений сатаны. Сэр Андрэ отправляется на границу со степью – и вот, когда орда устремилась на христианские земли, он с горсткой воинов умудряется остановить это нашествие. Он поджигает степь и вынуждает орков, позабыв о набеге, устремиться за ним в погоню. Это говорит либо о том, что орки подчинились воле своего господина и ушли в свои степи, либо о том, что они действительно не на шутку рассвирепели. Но если это так, то как он мог избегнуть поимки и смерти? А ведь это их степи, и они знают их куда лучше. Но нет. Он остался невредим, мало того – он прославился как герой. Он настолько прославился, что народ восхваляет его во всех известных землях.

Сэр Андрэ направляется в Кроусмарш, где люди не могут закрепиться более пятидесяти лет. Он уничтожает отряд наемников. Он заявляет, что покарал их за нарушение долга и присяги, но достоверно нам это неизвестно, ибо никто из наемников не выжил и мы можем судить только со слов самого барона и его людей. Он отбивает нападение орков – армии орков – с горсткой воинов и кучкой крестьян, но до того это не удавалось никому иному, даже войско маркграфства не выдерживало напора врагов, когда они наваливались такой силой, но барону это удается. Он достраивает крепостную стену, отгородившись от лесных исчадий ада, и они ему больше не мешают! Можно еще вспомнить и случай с баронством Рупперт, которое неоднократно брало в осаду английское войско, но так и не преуспело, барон же со своей дружиной, половину из которых составляли новики, сделал это без особого труда. Он снова герой, и вновь люди нахваливают его на все лады.

Началось просто-таки паломничество в его земли: люди семьями и чуть не всеми селами уходят в Кроусмарш. Это первое его деяние после того, как он огораживается от орков: он всячески зазывает людей селиться на его землях. Люди идут к нему со всех концов – откуда у него столько средств? Ведь народ идет без скотины, без инструментов, идут в чистое поле, а значит, нужны дома и все остальное. Барон начинает скупать скотину, зерно и необходимые товары, цены взлетели, но он не останавливается. Только с прошлой осени он прекратил принимать людей. Откуда у него столько золота, которое по праву считается проклятым металлом? Почему никто, кроме тех, кто решает поселиться на этих землях, не может попасть в баронство, а те, кто поселился, не может их покинуть, даже чтобы навестить родных? Даже те, кто доставляет товары, не попадают в баронство, оставаясь на границе. Почему только один купец ведет торговлю в тех краях? Откуда берется такое количество товаров, которыми торгует купец Эндрю Белтон? Как люди барона, служа на границе со степью, умудрились начать торговать солью, если это не удавалось никому другому ни до, ни после? Все это выглядит удивительным, но возможным, если посмотреть на каждый случай отдельно, но все вместе… Он – еретик. Он – слуга сатаны, а сатане нет разницы, сколько погибнет его слуг, ему важен результат. Многие века сатана насылал на нас полчища орков, сбивал с пути истинного рабов божьих, но так и не преуспел. И вот теперь он решил действовать иначе. Придав облик героя своему мессии, он всячески способствует тому, чтобы совратить души людские, и ему удалось обмануть нас – теперь у его верного слуги есть своя паства, и славит она не Господа нашего, но сатану.

– Ты имеешь подтверждения тому, что в Кроусмарше славят сатану?

– Да, ваше высокопреосвященство. Вчера в мою дверь постучался добрый христианин – из тех, что были взяты бароном в полон на землях баронства Рупперт. Он поведал мне о том, что на проповедях священники говорят о том, что орки не являются исчадиями ада, а истинные хозяева этого мира, где мы только гости, приведенные сюда святым Иоанном волей Господа нашего, дабы нести свет истинной веры этим дикарям, ибо все живое есть творение Господа нашего. Он много чего рассказал. Вот подробный отчет, в котором я указал и свои умозаключения, и показания крестьянина.

Дознаватель протянул Игнатию стопку исписанных листов и молча уставился на своего архиепископа. Он сделал свою работу, как всегда, тщательно и кропотливо, он увязал все случаи, все, что касалось этого еретика, который сумел закрепиться настолько, что теперь появилась целая область еретиков. Он хорошо сделал свою работу, теперь решение должно было исходить от его архиепископа. Но если этого не воспоследует… Архиепископ Игнатий слишком долго потворствовал этому барону, поэтому дознаватель не мог положиться только на то, что доложил обо всем ему: если найдется способ закрыть ему уста, это не спасет еретика, ибо в этом случае к Папе уйдет депеша с копией этого доклада. Горонфло был умным и многоопытным дознавателем, а потому не мог действовать, не прибегнув к страховке.

Игнатий долго и вдумчиво изучал доклад дознавателя, ибо то, что он доложил на словах, было только краткой версией, на бумаге все было куда более подробно аргументировано и увязано, со множеством фактов, с опросными листами свидетелей, с выкладками и расчетами.

– На территории баронства находится наш брат аббат Адам, есть там еще люди, о которых он ничего не знает, есть и два приходских священника, которые никоим образом не могут быть в сговоре со слугой сатаны, уж с падре Патриком точно, – я не собирался оставлять без внимания барона, ибо его действия не только у тебя вызывали подозрения. Но ни от одного из трех независимых источников, не знающих друг о друге ничего, я не получал никаких предостерегающих сообщений.

– Вы общались с ними лично, ваше высокопреосвященство?

– Нет. Лично я общался только с аббатом Адамом.

– Аббат – очень хороший дознаватель. Если он примкнул к еретикам, то он мог вычислить ваших людей.

– У тебя есть свидетельства предательства и брата Адама? – строго поинтересовался архиепископ: по сути, именно желание доподлинно установить, есть ли что-либо у Горонфло против Адама, и послужило причиной того, что, теряя время, он, не отпуская дознавателя, тщательно изучил представленный отчет. Ничего порочащего аббата в них указано не было. Конечно, брат Горонфло мог указать в отчете свои умозаключения, но это было весьма серьезным обвинением брата по ордену, требующим серьезных доказательств, а их-то у него и не было. Дознаватель просто поторопился: если бы он вооружился терпением, то, возможно и скорее всего, раздобыл бы доказательства и этого, но случилось так, как случилось, и это была лазейка для Игнатия, которой он тут же воспользовался:

– Я пока воздержусь от доклада Синоду. Обвинения, выдвигаемые тобой, весьма серьезны, доказательства почти всеобъемлющи, но только почти. Приказываю тебе тщательнейшим образом расследовать возможное причастие в пособничестве еретикам аббата Адама. Все дела, которые сейчас в твоем производстве, передай другим дознавателям. Для тебя сейчас есть только одно дело: Кроусмарш. В первую очередь расследуй деятельность аббата Адама – без этого я не могу представить твой отчет выше. Все ли ты понял?

– Да, ваше высокопреосвященство.

Брат Горонфло покинул кабинет архиепископа с чувством исполненного долга и верой в то, что архиепископ все так же стоит на страже истинной веры, – другое дело, что приспешник сатаны преуспел во введении его в заблуждение, ну да на то и существуют дознаватели Святой инквизиции, дабы выискивать то, что спрятано от глаз, и доносить об этом стоящим выше. Будь Игнатий причастен к этому, он не повелел бы вплотную заняться аббатом, потому что если все происходит с попустительства самого архиепископа, то аббат Адам – единственный, кто может на него указать.

Едва проводив дознавателя, Игнатий тут же подошел к секретеру и, разложив писчие принадлежности, начал писать послание аббату Адаму. Он не боялся того, что его письмо может попасть в чужие руки, так как это можно было представить таким образом, что для облегчения дознания он вызвал к себе подозреваемого. Однако при любом стечении обстоятельств доехать до Йорка аббат не должен был – уж об этом архиепископ позаботится. Живой аббат Адам ему был не нужен. В идеале было бы неплохо, если бы он бесследно исчез, но если всплывет его труп, то тоже особой беды не будет: главное – не дать ему заговорить.

Да-а, судя по всему, в Кроусмарше и впрямь творятся богопротивные дела, а почему же тогда не подают вести священники, ну да возможно потому, что полностью согласны с падре Патриком, а показания против него давали, так как боялись за свою судьбу. Но ведь остаются еще двое, под видом поселенцев, – неужели Адам смог их разгадать? В том потоке людей сделать это было совсем нелегко… Впрочем, аббат был опытным дознавателем с многолетним стажем, в этих делах он поднаторел ничуть не меньше брата Горонфло, хотя, наверное, все же лучше: у него еще и опыт прошлой жизни наложился. Ну да Святая инквизиция наведет там порядок, но сейчас главное – аббат Адам, и только он.

– Так что ты мне скажешь, человек? Ты готов выполнить то, что я тебе предлагаю?

– А отчего вы мне это предлагаете, Всевластный? Я в вашей воле, вы можете меня убить или поступить как-то иначе по вашему усмотрению. Выбросите меня на арену – и у меня не останется выбора.

– Ты очень непокорный раб, тебя пытаются сломить уже месяц, но пока не преуспели в этом. Мне это нравится. Поэтому я отвечу на твой вопрос. Конечно, я могу велеть выбросить тебя на арену – казалось бы, у тебя нет выбора и ты вынужден будешь драться, но так думают только глупцы. Выбор есть всегда. Ты можешь позволить зарезать себя как барана, просто чтобы лишить зрелища ненавистных тебе урукхай и хоть так насолить нам. А мне нужно, чтобы ты дрался, дрался самозабвенно, до последней капли крови, твоей или твоих противников.

– И что же вы можете мне предложить, чтобы я захотел драться?

– Ты будешь жить все так же в рабском загоне, но тебя будут хорошо кормить, тебе и твоим товарищам будут позволять заниматься воинскими упражнениями. Но главное – вы будете иметь возможность проливать орочью кровь и дальше. Не лучшую кровь, кровь преступников, должников, отбросов и рабов, но какое это имеет значение? Ведь это будет кровь урукхай.

– И все это на потеху тем же оркам?

– А какое это имеет значение? Ты воин и клялся искоренять сатанинское племя. Что с того, что для того, чтобы убить еще несколько детей сатаны, тебе придется войти с ними же в сговор. Орки сами отдают тебе в руки своих собратьев, ну так это наши проблемы, твое дело – уничтожать наше племя по мере сил и возможностей. Сейчас для тебя это единственная возможность. С другой стороны, это еще и возможность погибнуть так, как и подобает воину. Да, на потеху толпы, но с оружием в руках, в окружении вооруженных врагов, умывшись их кровью, плечом к плечу с такими же воинами, как ты, а не от побоев в рабском бараке на грязной циновке, в полном презрении к самому себе. И это если тебя, в конце концов, не сломят: наши надсмотрщики весьма искусны и способны сломить любого, вопрос только во времени. А еще это возможность осмотреть трибуны торжествующим взглядом, заглянуть в орочьи глаза и, возможно, увидеть там их страх. Я на твоем месте не думал бы ни мгновения.

– Значит, если я и те, кого я выберу, выиграем, то…

– Вам дадут время залечить раны, восстановить силы и вновь встать лицом к лицу с противниками из числа орков.

– Есть еще одно условие.

– Не испытывай моего терпения, человек.

– Но оно очень простое.

– Говори.

– Ни один из проигравших не покинет арену живым.

– Тебе противна мысль о рабстве?

– А кто сказал, что я собираюсь проиграть? Я не хочу, чтобы у меня украли жизни, которые по праву будут принадлежать мне.

– Хорошо. Так и будет.

Император Закурта Гирдган говорил с трудом, сильно напрягая голосовые связки, так как речь людей для него, да и остальных орков, была весьма непривычна, но он привык если уж что-то делать, то делать это хорошо. Идти войной на людей, не зная их языка, их обычаев, их уклада жизни, он считал верхом глупости, так как, чтобы победить врага, его нужно сначала изучить, – и он изучал. Многие из его окружения, а окружать себя он старался орками умными, подражая ему, изучали будущего врага, но только он знал все три языка, на которых разговаривали люди. Нет, его речь не была чистой, но она была вполне понятной.

Однако, как бы умны ни были те, кто его окружал, даже они относились к людям с презрением. Еще бы, жалкие недомерки, да один орк расправится с четырьмя людьми. Эти настроения нужно было как-то пресечь, потому что, идя на войну, нельзя недооценивать врага.

Излишне переоценивать его тоже не стоит, но презирать его, еще до того как враг предстанет перед тобой, – это верх глупости. Полководцев нужно было встряхнуть, показать, что противник им будет противостоять серьезный. А как иначе? Ведь будучи в окружении пусть и варваров, но все же орков, люди не только умудрились выстоять, они еще и наступают, постепенно отвоевывая себе территории, чтобы расселить все прибывающее население. Слабаки на подобное не способны!

Вот поэтому он велел разыскать воина из числа рабов и предложил ему схватку на арене. Именно предложил, потому что ему нужно было, чтобы люди дрались, сражались самозабвенно и страстно, так чтобы выжить, чтобы победить, так, как будут сражаться их братья по оружию в предстоящей войне. Договоренность со степняками наконец была достигнута, противостояние местной знати закончилось полным их поражением, армия уже готова выступить в поход, солдаты изнывают от безделья, но Всевластный не готов выступить в поход с армией, приготовившейся к увеселительной прогулке. Его союзникам-степнякам в этом плане легче, так как они постоянно сталкиваются с людьми и знают им цену, его же воины могут судить только по рабам из числа людей, а раб – он и есть раб, что тут еще скажешь.

Этот разговор с дерзким рабом, который в прошлом принадлежал к человеческой знати, был воином и рыцарем, состоялся месяц назад – и вот теперь Гирдган взирал на результат этого разговора. На песок самой большой арены в Империи, имеющей овальную форму, из ворот в северной ее части под грохот военных барабанов и пение труб выходили тридцать воинов, закованных в кольчугу. Каждый из них нес щит, копье и меч, все оружие человеческой работы. Вообще эта затея влетела императору в немалую сумму, так как этот наглый человечишка обошел практически все рабские загоны в поисках тех, кто пожелает сражаться, и за каждого их хозяева спросили весьма дорогую цену. Дорого пришлось заплатить и степнякам за амуницию и оружие людей, так как только у них все это и можно было купить. Но все это осталось позади, а сейчас на песок вышли тридцать бойцов, готовых драться до последнего.

Появление отряда воины на трибунах восприняли презрительным воем, свистом и хриплым рычащим смехом. Именно воины, так как горожане и вообще не имеющие отношения к армии на эту схватку приглашены не были: это было, так сказать, учебное пособие для солдат. На скамьях арены, способной уместить около пятидесяти тысяч зрителей, сейчас восседало ровно пять тысяч. Это были специально отобранные и присланные сюда представители армии, приготовившейся к броску на границе со степью. Здесь были и рядовые, и младшие командиры, и офицеры различного ранга, здесь же присутствовали и все тридцать пять командиров пикт.

Наконец вновь загрохотали барабаны, вторя им, включились в общий ритм трубы, и под эти ласкающие слух военным звуки распахнулись противоположные ворота, откуда вышли тридцать воинов-орков, облаченных в пластинчатые доспехи, вооруженных стандартными копьями и короткими пехотными мечами. Это были самые настоящие солдаты, привыкшие биться в общем строю, а не гуры, которые всегда бились на этой арене на потеху толпе, – неплохие бойцы, но одиночки, неспособные оценить красоты строя или применить его на практике: слишком малая их часть в прошлом проходила службу в армии. Эти были воинами, немалая часть из них была заслуженными ветеранами. Появление этих бойцов сопровождалось полным молчанием со стороны трибун, так как отношение к ним было неоднозначным: выказать презрение к бойцам, облаченным в стандартную амуницию траков, по праву считавшихся элитой пехоты Закурта, – значило выказать презрение к армии, в которой они все служили; ликовать при их появлении – вновь выказать неуважение к своим боевым товарищам, так как эти солдаты все были осуждены к смертной казни за те или иные преступления; выказать недовольство – можно навлечь на себя гнев Всевластного, так как это была его идея. Будь на трибунах гражданские – и какая-либо реакция последовала бы однозначно, но на зрительских местах сидели только представители армии, поэтому трибуны хранили молчание.

– Я что-то не припомню, чтобы зрители так тихо приветствовали появление отрядов бойцов.

– Все просто, Габба. Они не знают, как реагировать на это, да еще и в моем присутствии, – обнажив клыки в довольной ухмылке, заметил Всевластный, обращаясь к своему младшему брату.

– Понятно. Послушай, Гирдган, мне не показалась удачной эта твоя идея свести на арене твоих ветеранов и кучку этих людишек. Разве не видно, что твои воины сильно превосходят людей? Тебе стоило выставить хотя бы пятнадцать урукхай против тридцати людей.

– Во-первых, это не мои воины. Мои солдаты сейчас сидят на трибунах, а это отребье перестало иметь право именоваться солдатами Империи в тот момент, когда осмелилось совершить преступления, за которые все и были приговорены к смертной казни. У них нет никаких шансов вернуться в строй, потому что для армии они уже мертвы. Во-вторых, не уподобляйся тем, кто рассуждает с презрением в отношении будущего противника: именно чтобы стереть с их лиц презрительное выражение, я и выставил равное количество воинов при практически равном вооружении.

– Ты думаешь, что у людей есть какие-то шансы на победу?

– Разумеется, нет. Эти подонки, конечно, позор армии, но все они в прошлом неплохие солдаты, среди них нет ни одного новобранца, все они имеют за плечами боевой опыт – в той или иной степени, но не новички. Этот наглый человечишка тоже хорошо побегал и, я уверен, выбрал лучших из того, что у нас есть.

– Но если так, то эти преступники быстро разделаются с людьми. Как бы хороши они ни были, но превосходство урукхай очевидно.

– Ты не солдат, поэтому тебе простительны подобные рассуждения, но я не могу понять, почему так же рассуждают мои офицеры с большим опытом войн за плечами. Конечно, урукхай победят людей, в этом нет сомнений, но только вот я думаю, что, прежде чем последний человек истечет кровью, около половины урукхай поляжет на этот песок. Этого будет достаточно, чтобы солдаты задумались и пересмотрели свои взгляды.

– А если люди победят?

– Гхарылл-гхы-гхы, – не сдержавшись, рассмеялся Гирдган. – Брат, в это не верю даже я.

В это же время на одной из зрительских трибун вольготно расположились два офицера, которые вели неспешную беседу, воззрившись на посыпанную белым песком арену. Песок был белым не просто так, а для того, чтобы на нем были отчетливее видны красные пятна крови, которой будут орошать арену бойцы, – это придает большую зрелищность схваткам. Сидящие вокруг них солдаты старались держаться от офицеров подальше: нет нужды лишний раз мозолить глаза командирам, если есть возможность этого избежать, а места на трибунах хватало. Офицеров это тоже вполне устраивало, так как образовавшаяся вокруг них пустота способствовала более расслабленному общению.

Офицеры, хотя и были немолодыми, но тем не менее состояли в звании всего лишь цербенов, что говорило о том, что это заслуженные ветераны, сумевшие дослужиться до офицерского звания. Уже только это заставляло рядовых держаться от них подальше, так как все их уловки, способные поставить в затруднительное положение командиров из благородных или обмануть их, на этих не произвели бы никакого впечатления, так как все, что мог придумать изворотливый солдатский ум, им давно уже было известно. С такими офицерами солдаты с удовольствием были готовы идти в бой – ведь их боевой опыт был несомненен, но вне его предпочитали все же быть в подчинении у благородных: с ними было попроще.

– Ну и что ты на это скажешь, Брон?

– Скажу, что тот ратон в таверне был прав: Всевластный думает, что люди – серьезный противник.

– А ты так не считаешь?

– Если так считает Всевластный…

– А ты? Ты как считаешь?

– Послушай, Глок, то, что ты, наслушавшись того кавалериста, проникся уважением к людям как к противникам, мне лично непонятно. Посмотри на арену. Там стоят бывалые воины из людей, это видно любому опытному бойцу, потом посмотри на тех, кого обрядили в честные доспехи нашей армии: да, они преступники, да, они недостойны называться солдатами, но сути это не меняет – они солдаты, и все далеко не новички, каждый из них знает цену доброй схватке. Вот сейчас ты смотришь на них, можешь сравнить, – ну и кто, по-твоему, победит?

– Победят урукхай, – спокойно проговорил Глок. – Только не думаю, что эта победа дастся так легко, как думаешь ты.

– Хорошо. Давай заклад. Я готов против твоей серебряной монеты выставить золотой, если люди положат хотя бы десяток урукхай. Раненые, которые не смогут драться дальше, тоже идут в счет.

– Непонятный спор. Если бы речь шла о победе, а так…

– А если люди победят, то я готов выставить в заклад три золотых.

– Зачем тебе это?

– Хочу выпить за твой счет.

– Ты и так можешь выпить за мой счет. Или я когда-нибудь отличался жадностью?

– Нет. Но выиграть будет приятнее. Ну же. Да таких ставок ты нигде не встретишь!

– Ну, если ты так уж хочешь…

Зависшее в зените солнце нещадно палило, раскаляя доспехи до такой степени, что прикоснись к ним голой кожей – и вполне можно заработать ожог. В этих краях было гораздо жарче, чем в человеческих землях, расположенных значительно севернее, но денек выдался особенно жарким даже для этих мест, хотя и была всего лишь весна. Оставалось только удивляться, как эти края под такими палящими лучами могли обладать такой плодородной землей, но это было именно так, потому что земля здесь была черной и очень плодородной, хватало и лесов, и рек, и ручьев, имелись и невысокие горы, сплошь покрытые густыми лесами.

Сэр Эрик барон Арунделл тяжко вздохнул и наклонил голову из стороны в сторону, в ответ на это движение его шея издала привычный хруст, он повел плечами – и тело также отдалось хрустом суставов. Стоящий рядом с ним гигант только ухмыльнулся. Он с детства был наставником молодого барона, а потому ему была известна эта привычка рыцаря похрустеть костями перед предстоящей схваткой.

Окажись здесь Андрей – он сильно удивился бы тому, что рыцарь, которого он некогда сменил на службе в гарнизоне форта в Кроусмарше, сейчас находится на арене в столице Закурта, но тем не менее это было так. А всему виной его материальные затруднения. Прослышав о том, что некий отряд разведчиков на границе со степью весьма неплохо зарабатывает на сбыте соли, он также решил попытать счастья, иначе все шло к тому, что он мог лишиться родового замка.

Напроситься на службу удалось, даже удалось сменить тот самый отряд, вот только заработать не вышло, а пару месяцев назад его дружина и вовсе угодила в западню, устроенную им степняками. Примерно половина его людей так же, как и он, израненные, попали в плен к оркам, но вот только их не убили, а, наоборот, заботливо выходили, а потом продали в рабство.

На своего наставника он нарвался случайно, когда выискивал желающих сразиться на арене: никого из своей прежней дружины отыскать не удалось, но и те, кого он отобрал, новичками в схватках не были.

– Ну, что скажете, сэр?

– А что тут скажешь, Джон. Этот Всевластный, чтоб ему, обманул меня. Это не преступники, а самые настоящие воины.

– Ну, может, это осужденные воины.

– Вот только нам от этого не легче. Ну что, парни, будет несколько труднее, чем мы думали. Ну да выхода-то у нас нет – либо мы, либо нас. Сотрем ухмылки с этих рож. Вы как, со мной?

– До самой смерти, сэр, – хохотнув, проговорил один из бойцов.

– Эт точно. До самой что ни на есть, – поддержал второй.

Со всех сторон послышались невеселые смешки обреченных на смерть, но все же готовых драться до последнего людей. Положение было препакостным, но парни были готовы драться: уж больно им не понравилось положение рабов, а это было уже кое-что.

– Джон, как считаешь, стоит ломиться стенка на стенку?

– И думать нечего, сэр. Они в этом не новички, а среди нас только я могу хоть как-то встать с ними вровень.

– Тогда клин.

– Кто на острие? – скосив глаза на сэра Эрика, поинтересовался гигант. Вопрос был справедливым, ибо это место по праву принадлежало именно барону – ведь он был единственным рыцарем в их отряде.

– Могу и я. Но только вынужден буду уступить эту честь тебе, Джон. А то получится, как в той притче: «Да, он сильный. Да, он могучий. Но легкий».

В ответ на эти слова люди грохнули дружным хохотом, и в нем уже не было прежней напряженности – все знали эту притчу, весьма поучительную и веселую. Тем временем прозвучал чистый звук трубы, и орки, построившись в три шеренги, начали движение по направлению к людям.

– Ну, с богом. Джон, по моей команде.

– Понял.

– Пошли, парни.

Отряд людей двинулся навстречу орочьему, также придерживаясь построения в три шеренги, по десять в каждой. Двигались они вполне синхронно, хорошо держа равнение, да только у орков все же выходило на порядок лучше. Их строй двигался не так быстро, как людской, но выглядел как-то более монолитным. Это можно было бы списать на то, что люди были из разных дружин и до недавнего времени не были даже знакомы, но все дело в том, что орки также представляли собой «сборную солянку».

Примерно шагов за тридцать Джон начал ускоряться, а строй изменяться, смещаясь к центру и трансформируясь, сэр Эрик стал сзади и чуть правее, левее гиганта также встал один из воинов, за ними встали трое, и так далее, пока не получился клин. К моменту, когда строй полностью трансформировался, люди бежали во весь опор, а Джон уже достиг первой шеренги орков. Еще на расстоянии шагов в пятнадцать Джон, пользуясь своим высоким ростом и тем, что никого не заденет, метнул свое копье в орков: это была не конная атака, так что для осуществления задуманного копье ему только мешало бы. Копье никого не поразило, так как завязло в выставленном щите, но он на это и не рассчитывал, тем не менее свою задачу этот бросок выполнил: прикрывшись щитом, орк выпустил Джона из поля своего зрения. Подбежав к строю, гигант легко, словно и не весил больше сотни килограммов, оттолкнулся от земли и взмыл вверх, отведя в сторону для удара руку, в которой уже сжимал меч.

Первого орка он попросту сшиб своей массой, влетев в орочий строй, словно камень, выпущенный катапультой, падая вниз, он отвел щитом направленное в него копье и с силой вогнал клинок орку во второй шеренге, угодив тому в незащищенную шею, поверх щита. Разом перемахнув через поверженного противника, он ударил щит в щит орка в третьей шеренге, не имея возможности использовать завязший в упавшем орке меч, – рука, сжимавшая его, была отведена сильно назад, и воин уже было решил, что меч безнадежно завяз, когда почувствовал, что тот покидает тело противника, следуя за своим хозяином. Этого орка ему сшибить не удалось, но он смог его оттолкнуть, заставив вывалиться из строя…

– Да-а-а. Такая победа горше поражения, – задумчиво обронил Габба.

– Но это победа. Пусть сразит меня молния Гаруна, это победа! – зло бросил Всевластный, не отрывая взора от арены.

Тем временем над трибунами начал нарастать гул недовольных голосов. Судьбой поверженных на арене гуров могли распоряжаться только зрители – сам гур не мог решать, кому жить, а кому умереть, – он должен был дождаться решения зрителей, и если их большинство не было подавляющим, то право окончательного решения принадлежало распорядителю игр, в данном случае Всевластному. Но оставшиеся на ногах двое и не думали обращаться ни к зрителям, ни к Всевластному. Один из них, выделяющийся особым ростом и сложением, был занят тем, что оттаскивал в сторону тех из своего отряда, кто был ранен и нуждался в помощи, второй, телосложением потщедушнее, деловито обходил поверженных противников и быстро, словно забойщик на скотобойне, вскрывал им глотки. При этом ни один из них не обращал внимания на то, что происходит на трибунах, а там уже вовсю закипали страсти. Взбешенные воины, вскочив со своих мест, разражались злобными выкриками, но своего места никто из них так и не покинул, так как их сдерживало то, что Всевластный взирал на происходящее с не меньшим гневом, но ничего не предпринимал.

Наконец победители закончили со своими делами и, встав спина к спине, хотя это было и непросто, так как рост их отличался практически на голову, стали поворачиваться вокруг, взирая на беснующихся урукхай.

– Я же тебе говорил, Джон, что это того стоит.

– Да, сэр Эрик, с вами не соскучишься. Заполучить головную боль – это сколько угодно, потерять жизнь – запросто, но только не помереть со скуки.

– Эт точно.

Мэтр Вайли вновь перечитал письмо своего зятя и, ничего не понимая, вопросительно воззрился на сэра Джефа, привезшего это послание. Но тот стоял как каменное изваяние.

– Молодой человек, – при этих словах Джеф слегка ухмыльнулся: а что тут скажешь – для этого древнего старика он по праву был именно молодым человеком, хотя давно уже не являлся таковым, – вы ничего не хотите объяснить мне на словах?

– Простите, мэтр, но там все изложено. Я знаком с посланием, и добавить мне нечего. За воротами города нас ждут двадцать моих воинов, которые готовы сопроводить нас в баронство. Можете взять с собой всех своих людей, но только не теряйте времени на сборы вещей: милорд сказал, что все необходимое найдется в баронстве.

– Но мы не можем вот так просто взять и сорваться неизвестно куда, – вмешался Рем, сын мэтра Вайли и брат Анны. – У нас есть несвернутые дела, обязательства, при всей срочности, о которой пишет наш зять, нам необходима минимум неделя. Что касается переезда отца, так тут и вовсе нужно основательно подготовиться.

– Господин Рем, у вас есть полчаса, этого времени вполне достаточно, чтобы подготовить повозку мэтра, собрать вашу казну и отдать необходимые распоряжения вашим людям. Через полчаса мы должны выдвинуться. Если вы будете противиться, то я вынужден буду применить силу. Я и без того рискую, пока нахожусь вне земель баронства, уж не говоря о нахождении внутри стен Йорка.

– Ну и как вы себе это представляете? – возмущенно вскинув подбородок и бросив негодующий взгляд на стоящего перед ним рыцаря, зло бросил Рем.

– Очень просто. Со мной здесь только пять воинов, поэтому я в состоянии увезти только мэтра, вас и вашу семью, где припрятана ваша казна, я понятия не имею, вывезти насильно вашу дворню я не в состоянии, а чтобы они не подняли шума по поводу вашего похищения, я буду вынужден всех их перебить, – глядя прямо в глаза мэтру и его сыну, жестко произнес Джеф. Эти слова, а точнее, то, как они были произнесены, безошибочно сказали им о том, что этот человек выполнит свою угрозу, тем более что ничего штурмовать его людям не придется, потому что они уже были во дворе дома.

– Все настолько серьезно? – дрожащим голосом спросил старик.

– Да, мэтр. И лучше вам умереть в пути, будучи потом оплаканным вашими близкими, чем попасть в руки инквизиции. Прошу вас, поторопитесь, время уходит.

– Хорошо, что мы должны делать? – Голос старика зазвучал твердо, и это порадовало Джефа, так как время уходило.

– Немедленно прикажите вашим людям выдвигаться к западным воротам, но только не всем вместе, а по двое, по трое, – пусть идут разными улицами и ничего не берут с собой. Выйдя за ворота, они должны будут направиться на постоялый двор Бронкса, откуда мы их потом заберем. С вами поедем только я и мои люди. Пусть конюх подготовит вашу карету и будет готов вести ее туда, куда мы скажем.

– Рем, действуй.

– Но, отец…

– Я справлюсь, сын. Наш зять – неглупый человек, и если он решил действовать так, а не иначе, то тому есть причины. Мы все узнаем в свое время. Не сомневайся, я доеду до Кроусмарша – хотя бы для того, чтобы задать пару вопросов нашему Андрэ. Давай. На тебе казна. Я займусь остальным.

Андрей рассматривал в подзорную трубу окрестности села, названия которого даже не знал. Это было обычное село, дворов на пятьдесят, окруженное слабеньким, кое-где покосившимся частоколом. Как видно, проживая в центральных областях, крестьяне уже успели позабыть об орочьих набегах, а потому старосте хватало иных забот, нежели содержание в порядке оборонительных сооружений: пока способны защитить от посягательств хищников – и слава богу.

Но беда со стороны орков все же добралась до этого некогда спокойного места. Сквозь открытые нараспашку ворота Андрею было прекрасно видно, что орки, находящиеся внутри, сейчас заняты банальным грабежом и увязыванием людей в вереницу полона. Видны были на улице и несколько трупов – как видно, среди крестьян нашлось несколько горячих голов, которые попытались оказать сопротивление, но кончилось это для них плохо.

В селе сейчас хозяйничали имперские орки, будь иначе – и отряд Андрея поступил бы с ними так же, как поступил с отрядом степняков вчера на закате. Кочевники собирались напасть на одно из сел, но воины из Кроусмарша, недолго думая, напали на них, так что уйти из той сечи смогли только те, кто решил спасать свою жизнь бегством, так как долго преследовать их люди не могли.

После поражения армии крестоносцев у неприметной речушки на полпути между Лондоном и Саутгемптоном три недели назад степняки стали вести себя куда более нагло и самонадеянно, отрываясь от основной армии на приличные расстояния в поисках добычи и провианта. Как видно, Гирдган был вынужден мириться с подобным поведением союзников, да и обеспечивать фуражом столь огромную армию было не так просто, так что доставляемый из подобных набегов провиант был хорошим подспорьем. Да и толку от степняков в осаде Лондона было маловато, так что, занимаясь своим любимым делом, кочевники приносили хоть какую-то пользу.

Вот уже неделю отряд Андрея рыскал в поисках отряда имперцев, так как для исполнения задуманного степняки не подходили никоим образом. За прошедшее время его люди успели напустить страху на орков, совершая стремительные и безжалостные нападения на захватчиков, так что те, выдвигаясь в поход в эту сторону, сбивались в отряды никак не меньше чем в пять сотен. Вчерашние орки, как видно, были вовсе уж безбашенными или самоуверенными, это уж как кому, так что от тех двух сотен практически ничего не осталось: отряд Андрея, состоящий из сотни воинов, сотни новиков и полусотни егерей, слопал их, даже не поморщившись.

И вот наконец удача. Отряд имперской конницы. Именно то, чего он и искал. Эти из регулярной армии, а потому в точности исполнят предназначенную им роль. Но эти орки, как видно, появились здесь с той же целью, что и их союзники. Им нужна была добыча и провиант. К сожалению, обнаружить их до нападения не удалось. Их обнаружили только полчаса назад, и к тому времени с селом было уже все кончено.

– Примерно две сотни имперцев, милорд, – также осматривая село в подзорную трубу, которыми были обеспечены все командиры и старшие десятков егерей, проговорил Джеф.

– Да, ничуть не меньше, – согласился с этим выводом Андрей.

– Будем атаковать?

– Если и будем, то не сейчас. Рон, овечью шкуру.

– Вы хотите вступить с ними в переговоры?

– Людей нужно спасать, а бой с имперцами – совсем не то же самое, что и со степняками. Постараюсь избежать лишних потерь. Может, они внемлют голосу разума.

– А если нет?

– Вот тогда-то мы их и уничтожим.

Нацепив шкуру на наконечник копья, Андрей в одиночестве двинулся к селу. В предстоящих переговорах ему свидетели были не нужны, так как то, что он хотел сделать, иначе как предательством никто не назвал бы. Впрочем, по сути, это и была измена.

Как и следовало ожидать, его заметили практически сразу же, едва он появился на опушке леса: расстояние было небольшим – метров триста. Едва заметив его, один из десятка, что находился у ворот, тут же юркнул за ворота, а вскоре из-за частокола раздался звук трубы. Андрею было не разглядеть, что творилось внутри, но он был уверен, что там спешно готовятся к бою: одинокий всадник в воинском облачении мог говорить только о том, что поблизости находится и отряд людей.

Не доехав примерно полторы сотни метров до ворот, Андрей остановился и стал ждать. Не прошло и пяти минут, как из ворот появился орк в офицерском облачении. Когда он приблизился настолько, что можно было рассмотреть его лицо или морду, это уж как кому, Андрей решил, что удача вновь на его стороне, так как он сразу же узнал этого офицера.

– Привет тебе, Гук, – поприветствовал он орка на урукхай. – Вижу, за эти годы ты добился больших успехов и стал офицером. – Да, это был тот самый орк, которого некогда его люди взяли в плен близ границы Империи.

– И тэбэ прывэт, рыцэр Адрэ, – ответил орк на плохом, но все же английском, оскалив свои клыки.

– Я вижу, что ты не только выбился в офицеры, но еще и поумнел. Решил последовать моему примеру и изучить врага.

– Учытса от врага не ест плохо, еслы ест чэму учытса, – вновь оскалился в своей орочьей улыбке офицер.

– Золотые слова.

– Што ты хочэш? – бросил Гук, перестав скалиться.

– Очень много и очень мало.

– Многа, мала, говоры прама, – пожал плечами орк.

– Я хочу, чтобы вы отпустили крестьян. – Андрей вскинул руку, пресекая готовые уже сорваться с уст орка слова: меньше всего ему нужно было сейчас втягиваться в спор. – Сначала выслушай. Так вот. Вы можете забрать все, что пожелаете, но людей отпустите, и они уйдут со мной.

– Это многа ылы мала?

– Это мало.

– А што многа?

– Я хочу, чтобы ты донес до своего Всевластного мои слова.

– Гаворы. Слава донэсу, рабов нэ адам.

– Не отдашь людей – я возьму их силой, вот только тогда некому будет нести мои слова, потому что их я могу сказать сейчас, но не смогу сказать при моих людях. Так что людей я освобожу, ну а посланника придется искать другого. Зря улыбаешься. У меня двести пятьдесят воинов, и все вооружены тем оружием, так что шансов у тебя нет. Запрешься за частоколом, я его просто сожгу вместе с селом и вами.

– Тагда пагыбнут и луды.

– Погибнут, но рабами вашими не станут.

– Гавары. Буду думат.

– Хорошо. Я хочу сообщить, где находится высшая иерархия человеческой Церкви. – В ответ на эту весьма сложную фразу орк непонимающе уставился на человека. Он понимал, что человек сообщил ему о местонахождении чего-то важного, но не понимал чего. Все это отчетливо читалось на его лице. – Понятно. Зайдем с другой стороны. Я знаю, где находятся верховные жрецы Церкви. Так понятно?

– Так понатна. Зачэм?

– Потому что хочу жить.

– Я нэ понал.

– Жрецы объявили меня врагом нашего бога и хотят моей смерти, моей и моих людей. Если их не станет, то не станет и опасности.

– Панатна. Зачэм тэбэ, панатна, зачэм нам – нэт.

– Ты никогда не задумывался, почему никто из урукхай не берет в плен наших жрецов?

– Нэт.

– Тогда и не забивай себе голову. Просто передай Гирдгану мои слова. Только лично ему. Всевластный поймет. Итак, запоминай. Высшие жрецы находятся в монастыре Святого Бенедикта, в монастыре две сотни воинов и сотня монахов, они тоже хорошие бойцы. На полдень в глубоком овраге есть выход из подземного хода, он находится под корнями векового дуба с раздвоенным от удара молнии стволом. А сейчас ты вернешься в село и направишь людей туда, откуда появился я. После этого мы уйдем, а вы пойдете своей дорогой – с добычей, но без пленников.

– Нэт.

– Конечно да. Просто ты сейчас злой, очень злой. Тебе нужно успокоиться и подумать, хорошо подумать. У тебя есть время, пока солнце не взойдет в зенит. После этого, если люди не появятся, я уничтожу и тебя, и твоих людей. Но прошу тебя, очень хорошо подумай, потому что времени у меня нет. Очень скоро жрецы разъедутся – и тогда все зря. Все. Думай.

Андрей развернул коня и, абсолютно не опасаясь удара в спину, направился к опушке. Орки слишком трепетно относились к вопросам чести, даже кочевники, а потому никому из них не пришло бы на ум напасть на того, кто вышел к ним с белой овечьей шкурой.

Немного постояв, глядя ему вослед, развернулся и орк. Андрей истово молился, чтобы Гук принял правильное решение, потому что не врал, когда говорил о том, что у него нет времени.

Пока все складывалось настолько удачно, что Андрей старался об этом меньше думать, чтобы не накликать беды. Самоуверенный король Джон повел себя именно так, как и ожидалось. Люди собрали весьма внушительную армию, которая состояла не меньше чем из ста пятидесяти тысяч, причем основную массу этой армии составляло не ополчение, а настоящие профессионалы. Проще говоря, хотя у орков и сохранялось численное преимущество, оно оказалось незначительным, так как жители Саутгемптона дорого продали свои жизни, буквально искупав орков в их же крови.

Король расположил по флангам легкую кавалерию, а тяжелую поставил в центре: в ее задачу входило прорвать центр и рассечь армию орков надвое – в этот промежуток должна была хлынуть отборная пехота, пока остальные войска будут сдерживать врага на флангах. Но с самого начала все пошло не так. Гирдган то ли сумел разгадать замысел противника, то ли получил каким-то образом достоверную информацию, но так уж сложилось, что вся его полевая артиллерия оказалась именно в центре. Люди вообще не использовали метательных машин в полевом сражении – они применяли только осадные при штурме, а также обороне крепостей, так что оценить возможность использования катапульт в чистом поле не могли. Стоит ли говорить, что понесшая изрядные потери еще на подходе рыцарская конница не смогла сохранить атакующего натиска и все же была остановлена, завязла в орочьем строю, а до подхода пехоты сумела удержаться лишь малая ее часть. Подход основных сил также не был безоблачным. Конечно, им не досталось ни от баллист, ни от стрелометов, но зато по ним неплохо прошлись катапульты, ведущие стрельбу из-за спин своей пехоты зажигательными снарядами. В довершение на левом фланге ударила тяжелая кавалерия, напора которой не смогла сдержать легкая конница людей, а уже вслед за ними ударили и союзники-степняки. Именно с левого фланга и начался разгром армии крестоносцев. Продолжавшаяся весь день битва окончилась полным поражением. Сам король, не пожелав отступать, бился до последнего. Как утверждают, бился он славно и столь же славно сложил свою голову. Не больше трети армии сумели избежать гибели или пленения, но эти остатки были рассеяны.

Сейчас, пока орки осаждали Лондон, эти остатки спешно собирали в Йоркском маркграфстве под командованием теперь уже маркграфа Йоркского, сэра Свенсона, которого назначили новым главнокомандующим: на недовольное фырканье французского короля никто не обратил никакого внимания. На взгляд Андрея, это решение было верным, хотя и припоздавшим, но эта армия должна была доставить куда больше неприятностей Гирдгану – в этом Андрей не сомневался.

Папа, отдав последнее распоряжение о назначении командующего святым воинством, не перенес столь тяжкого известия о разгроме армии и скончался от сердечного приступа. На сердечные недомогания он жаловался и раньше, так что оставалось только подтолкнуть болезнь, что мастерски сумел осуществить Сэмюэль. Как именно он это сделал, Андрею было не известно, но факт остается фактом: весьма своеобразное питье нашло свою жертву и сделало свое грязное дело, не вызвав подозрений. Большего знать Андрею было и не нужно.

Вот уже неделю, как прежний Папа безвозвратно покинул этот бренный мир. Высшая иерархия собралась в монастыре Святого Бенедикта, правда, несколько поредевшая, ибо, как бы Андрей ни относился к священникам, к своему долгу они отнеслись весьма серьезно. Епископ Саутгемптонский, архиепископ Баттер и его окружение выполнили свой долг перед паствой, до конца оставаясь с ними в осажденном городе, и, судя по отношению орков к священникам, они уже были мертвы. Остались на своем посту и служители Церкви в Лондоне.

Судя по срокам, Большой Собор уже собрался, и сейчас решался вопрос об избрании нового Папы. Вряд ли за это место будет большая борьба, так как в сложившихся условиях взвалить на себя бремя ответственности мог далеко не каждый, а потому времени практически не оставалось.

Андрей клял себя последними словами, так как боялся, что взял не тот тон с орком: Гука могла обуять гордость, и все грозило пойти прахом. Если это произойдет, то останется только молиться, чтобы орк либо догадался отправить гонца и он сумел миновать секреты егерей, либо сам по какой-то счастливой случайности избежал гибели. Потому что, если орки не отпустят людей, Андрей будет вынужден исполнить свою угрозу и уничтожить этот отряд. Он не лукавил: ему это было действительно по силам, но… Не нужно.

Когда солнце достигло зенита, Андрей, не сводивший взгляда с ворот села, заметил, как на дороге появились люди. Они не были связаны и двигались одной сплошной массой. Судя по количеству крестьян, здесь было все оставшееся население.

– Ну что, милорд? Теперь у нас руки развязаны. Прикажете готовить атаку?

– Нет, Джеф. Забираем людей и уходим.

– …?

– Джеф, переговоры прошли успешно, противник выполнил выдвинутые ему условия. Да, это орки, но настали иные времена – времена, когда все будет решать не только сталь, но и слово. Не стоит начинать с вероломства. Во всяком случае, я так не поступлю. Забираем людей и уходим.

– Слушаюсь, милорд.

Всевластный пребывал в задумчивости. Было отчего. Только что к нему пробился ратон по имени Гук. Он помнил этого офицера, так как в свое время именно от него, тогда еще десятника, он впервые получил сведения о том, что у людей имеется какое-то странное оружие, которое оказалось весьма эффективным. Потом эти сведения были подтверждены степняками, которые сообщили, что в гарнизонах именно тех пограничных крепостей, которые были взяты штурмом, было замечено использование этого странного оружия. Кочевники были весьма высокого о нем мнения – конечно, в своеобразных выражениях, но все же. Но при защите этих крепостей ничего похожего на описанное оружие применено не было.

Именно с легкой руки Гирдгана, обратившего свое внимание на пограничного стражника, тот пошел вверх по служебной лестнице. И вот этот теперь уже офицер докладывает ему о том, что вновь повстречался с тем самым человеком, и о том, что этот человек просил передать ему, Гирдгану. Было над чем задуматься.

– Всевластный, я думаю, что это уловка, чтобы заманить нашу кавалерию в ловушку и уничтожить ее.

При этих словах Гук, который все еще находился в шатре Всевластного, изменился в лице. Ведь если сведения, доставленные им, будут сочтены не столь важными, каковыми он их посчитал, то его могут обвинить… нет, не в измене, но в действиях, способствующих разложению дисциплины и падению боевого духа войск в боевых условиях, а что в подобной ситуации страшнее – это еще вопрос.

– Почему именно кавалерию?

– Потому что этот их монастырь находится слишком глубоко в тылу людей, и только быстрым маршем кавалерии можно застать их врасплох.

– Вполне разумное предположение. С одной стороны, – задумчиво проговорил в ответ на слова гебера, командира первой пикты и, по сути, его первого помощника, Всевластный. – Есть другие мнения?

– Позволь, Всевластный.

Гирдган бросил задумчивый взгляд на относительно молодого гебера, командира двенадцатой пикты. Несмотря на тот факт, что этот молодой да ранний урукхай получил свое место больше по протекции, он успел зарекомендовать себя как неплохой командир. Нет, звезд с неба он не хватал, он просто был исполнительным и педантичным командиром, но при этом голова его работала весьма неплохо – из него должен был получиться превосходный политик, но политик, не служивший в армии, – это нечто невозможное, а достичь больших высот и при этом не дослужиться до гебера – это вообще нереально.

– Слушаю тебя, Галах.

– Я не считаю, что это ловушка. Структура общества людей такова, что их жрецы занимают очень значительную роль в их жизни. Гораздо большую, чем наши. Думаю, что наши жрецы по-настоящему завидуют жрецам человеческим. Подумать только, их жрецы способны приказывать их вождям! Их вера очень крепка. Насколько? Мы наблюдали это при штурме их крепостей и городов. Мы взяли три небольших города и столицу одной из областей, но каких потерь и трудов нам это стоило. И все это благодаря тому, что их вдохновляют их жрецы. Если мы разом накроем все их высшее духовенство, то мы лишим людей стержня, скрепляющего кладку раствора.

– Пока в твоих словах нет ничего, что указывало бы на ошибочность твоих суждений. Но это было понятно и так. Речь сейчас не об их жрецах, а о том, не готовится ли для наших воинов западня. На этот вопрос в твоих словах ответа нет, – недовольно скривившись, проговорил Всевластный.

– Я как раз подвожу к этому.

– Тогда постарайся быть кратким, как и подобает военному: ты не в Совете.

– Прошу прощения, Всевластный. То странное оружие, которое произвело столь сильное впечатление на ратона Гука и наших союзников, так и не было применено. Если бы люди его использовали, то победа досталась бы куда большей кровью, а возможно, и вовсе привело бы к поражению, но люди его не использовали. Почему? Не по той ли причине, что сообщил нам этот офицер? Я считаю, что именно по этой. Мы можем допросить пленных и узнать все доподлинно, но мне кажется, что они только подтвердят это.

– Допустим, что это правда, тогда это объясняет, зачем это нужно человеку, но не объясняет, для чего нужно нам, – вмешался командир первой пикты. – Если мы устраним препятствие, которое мешает ему выступить с войском людей, то скорее сделаем это на руку людям.

– Всевластный, я согласен с гебером Ганном, – вмешался командир пятой пикты. – До меня дошли сведения, что несколько патрулей степняков были уничтожены практически до последнего солдата, и все указывает на применение именно этого странного оружия. За последние семь дней было убито больше пяти сотен степняков. Это говорит о том, что хотя этот командир не может присоединиться к людям, но все же ведет против нас боевые действия. Если же он присоединится к основному войску, то мы получим только лишнюю головную боль. Я считаю, что гебер Ганн прав: напав на их высших жрецов, мы сыграем на руку людям, хотя они об этом и не догадываются.

– Почему необходимо устранить их высших жрецов, я уже говорил раньше, – отстаивая свою точку зрения, вновь заговорил Галах. – Этот командир все равно выступит на стороне людского войска, у него просто нет иного выхода, потому что он понимает, что, когда мы разберемся с остальными, придем и за ним. По вашим же словам, он уже вмешался в войну. Он опасается жрецов? Замечательно. Мы воспользуемся его сведениями и лишим людей стального стержня, объединяющего их. Не поступим ли мы таким образом на руку людям? Вовсе нет. Он может думать, что его проблема в жрецах, и посчитает, что перехитрил нас, но на самом деле он перехитрит самого себя. Останутся ли люди едины после того, как лишатся высшего духовенства? Не думаю. Скорее всего, они перегрызутся, и мы будем иметь дело либо с армиями отдельных государств, либо с армией, раздираемой противоречиями и лишенной твердого руководства. В подобных условиях это человеческое оружие может нанести нам лишние потери, но повлиять на ход войны не сможет.

Закончив, офицер выжидательно посмотрел на Всевластного. На военном совете все могли спорить до хрипоты, приводить свои доводы, высказывать предложения, убеждать, но последнее слово всегда было за командующим, в данном случае за Всевластным. Тот же глубоко задумался. Человек пошел на предательство, но было ли это предательством или меньшим из зол во благо своих соплеменников? Нет, если бы он каким-либо иным путем узнал о местонахождении всей жреческой элиты людей, то он не задумываясь направил бы туда рейдовый отряд и уничтожил их одним махом. Но сведения поступили именно от человека. А может, Галах прав и тот печется только о своей шкуре, не отдавая отчета о последствиях, которые могут прийти вслед за этим деянием?

– Галах, ты возьмешь под свое командование тысячу всадников и выступишь к монастырю.

– Слушаюсь, Всевластный.

– Но только ты не станешь убивать высших жрецов. Всех остальных можешь уничтожить, их же доставишь в наш лагерь. – При этих словах Гук наконец расслабился. Сведения, доставленные им, были признаны важными, а значит, он поступил верно. Хвала Гаруну. – Теперь обсудим штурм…

Рассвет близился неотвратимо, как ему и было положено. Это люди и орки суетятся, вносят изменения в свои планы и в сложившийся веками порядок, – природа живет по своим незыблемым законам. Правда, разумные способны на определенном этапе своего развития пытаться диктовать ей свои правила и изменить неизменный порядок вещей, возомнив себя венцом природы, вот только ей это невдомек.

Планета относится к созданиям, населяющим ее, как к своим детям, одаривая всех всем необходимым для жизни, – разумных, кроме всего прочего, и богатствами своих недр. Она с интересом взирает на то, как они копошатся, радуются очередной природной кладовой, которую им удалось отыскать. Но постепенно они начинают зарываться, и тогда рассерженная планета ставит на место зарвавшихся букашек, возомнивших о себе слишком много.

Так и было в том, оставленном Андреем мире. Землетрясения, извержения вулканов, цунами, разрушительные ураганы и многое другое показывали человеку, что ничто созданное им не способно противостоять ярости стихии. Однако человек не желает понять, что терпение планеты уже на исходе, люди продолжают дразнить спящего льва, словно неразумный ребенок, не понимая, что всему приходит конец, – придет конец и терпению матушки-природы.

Здесь до всего этого было еще очень и очень далеко, хотя в том, что и им не удастся избежать ошибок землян, Андрей не сомневался, но пока и люди, и орки в принципе жили в гармонии с природой – ну уж не пытались ей диктовать свою волю точно.

Люди, орки выискивали друг друга, нападали друг на друга и проливали кровь друг друга, а мир тем временем жил своей жизнью, по заведенному миллионы лет назад порядку. Всему свое время, и если солнце должно было взойти в определенный срок на востоке, так оно и будет.

Рассвет близился, непроглядная тьма слегка подернулась рябью. Нет, видимость все еще была никакой, но чернота ночи уже сменилась темно-синим оттенком, ночь стала постепенно отступать – сначала медленно и неохотно, затем все быстрее и быстрее, от реки особенно сильно потянуло прохладой от поднимающегося предрассветного тумана. Хотя ночь была и пасмурной, все говорило о том, что день будет солнечным и жарким. Впрочем, для орков и людей, скопившихся сейчас на этом участке земли у реки, он должен был быть жарким в любом случае, и не имеет значения, что урукхай пока об этом не догадывались.

К Андрею время от времени подходили вестовые, которые, с трудом ориентируясь в кромешной тьме, все же находили своего командира, чтобы принести вести о положении дел в том или ином подразделении. Тренировки не прошли даром, так что люди практически не издавали шума, а тот, что исходил от них, никак не мог достигнуть ушей орков, даже обладай они в три раза лучшим слухом. Только иногда слышались наиболее громкие звуки от устанавливаемых на позиции требушетов, ну да все сделать в идеале невозможно, главное – чтобы орки не взволновались слишком рано. На сегодняшний день Андрей возлагал очень большие надежды, потому что именно сегодня в полный голос о себе должна была заявить его маленькая армия. Вернее, она должна была либо появиться, либо безвозвратно погибнуть. О последнем думать как-то не хотелось.

Как и обещал, после неудачи у моста Андрей отправился в Кроусмарш, за своими людьми. Вот только маркграфу было невдомек, что Андрей имел в виду вовсе не свою дружину, а практически все население баронства, способное держать в руках оружие. Собрав дружину и ополчение, он выдвинулся по правому берегу Быстрой, обойдя Йорк по большой дуге, чтобы не встретиться со вновь формирующимся войском. По самой Быстрой выдвинулось несколько судов с погруженными на них требушетами и припасами.

Андрей не хотел полагаться на удачу и не рассчитывал пополнить запасы продовольствия на разоренных землях, заниматься заготовкой фуража в еще не разграбленных землях он также не хотел. Его ополчение официально не входило в состав войска, а если еще учесть и то, что отношение к баронству было более чем негативным, то не стоило лишний раз злить людей. К тому же он не хотел, чтобы его люди еще до столкновения с орками узнали о том, что еще недавно были объявлены еретиками. Как ни странно, но им с аббатом до сих пор удавалось сохранять это в тайне от людей. Поэтому в его войске было достаточное количество и повозок, которые кроме своей основной, тыловой функции имели еще и боевую.

В Кроусмарше сейчас оставалось едва полсотни воинов и не больше трех сотен ополчения, которые должны были оберегать баронство от возможного, правда только теоретически, нападения лесных орков. Об опасности со стороны людей не хотелось даже думать, хотя такое и было возможным. Андрей вывел небольшую армию в три с половиной тысячи человек – он смеял надеяться, что это была все же не толпа, а армия. С ополчением проводились регулярные учения, ополченцы были четко разбиты на десятки, сотни и полки, отрабатывались различные перестроения, люди обучались владению оружием.

Однако как бы он ни старался, по сути это были крестьяне и ремесленники. Так для чего же он вывел этих людей на границу оккупированной территории, где неизменно должен был встретиться с противником, сумевшим разбить армию людей, практически полностью состоявшую из профессиональных солдат, каждый из которых, без преувеличения, мог противостоять десятку крестьян?

Как ни странно, но сейчас он занимался тем, что создавал свою армию, а еще свой народ или своих людей, это уж как смотреть. Сытая жизнь – это хорошо, этим можно купить лояльность, можно избежать бунтов, когда вокруг творятся противоестественные вещи, но этого недостаточно, чтобы получить преданность. Этот продукт стоит гораздо дороже. Человек, прошедший с тобой сквозь горнило войны, начинает смотреть на окружающих людей по-другому. Он начинает делить всех на тех, кто стоял с ним на поле брани плечом к плечу, и на тех, кого там не было. Они много слышали о том, что их барон – герой многих конфликтов, о том, что благодаря ему и горстке людей, которые были с ним, выжили тысячи. Но Андрей никогда не видел в их взглядах того, что неоднократно видел в глазах тех, кто вместе с ним отстаивал Кроусмарш. После той схватки он приобрел в их лице не просто крестьян и ремесленников, но братьев по оружию. Да, они значительно уступали в выучке его дружинникам, но они также имели полное право именоваться его боевыми соратниками, потому что стояли с ним плечом к плечу, когда все их бросили. Не имеет значения, что маркграф не мог успеть к той битве, – его там не было, и все тут.

Если ему удастся с победой провести сквозь горнило войны всех этих людей, то он получит уже не горстку по-настоящему преданных и верящих в него, а значительно больше. Потому что они вместе сражались с врагом и побеждали его, когда остальные, поджав хвост, прятались по углам или как псы дрались за брошенную кость, в то время когда воры хозяйничали в их дворе. Он ни на минуту не сомневался в том, что они победят. Возможно, потом будет гораздо сложнее, но этот, первый бой останется за ними. Оркам просто нечего противопоставить людям. Конечно, будут потери, и, возможно, большие, но чем б€ольшая цена заплачена, тем дороже победа. Андрей ни на минуту не забывал о том, что война так или иначе закончится, придет мир, люди залечат свои раны – и тогда с новой силой встанут противоречия, это неизбежно. Вот тогда-то с ним рядом встанут те, кто сегодня в темноте ночи готовился к первому в своей жизни бою.

Когда он принял решение совершить скачок в развитии людей, а в частности создать новое оружие, чтобы противостоять оркам, так как только в этом видел спасение и себя, и тех, кто стал ему дорог, он и не предполагал, что в его руках окажется оружие массового поражения. Идеальное оружие, о котором даже не могут мечтать военные в его мире. Оружие, способное уничтожать сотни тысяч, миллионы с противной стороны, при этом будучи совершенно безопасным для своих.

Это оружие, эта болезнь сейчас была его главным козырем, но применять его он пока не мог, потому что не мог не думать о том, что будет завтра. Да, лилась кровь ни в чем не повинных людей, но все они, по сути, были ему чужими. Он же должен был думать о своих. О своих близких, о своих друзьях, о своих людях.

Именно по этой причине он сейчас вывел на поле этих людей. Здесь, на этом поле, сегодня в схватке с врагом должна была появиться его новая семья, должен был появиться народ, который будет способен поверить ему и пойти за ним. Андрей уже решил для себя, что Кроусмарш будет существовать отдельно от остальных людских территорий, потому что оставаться в составе Английского королевства было слишком опасно, а для этого люди должны были поверить в него, поверить в правильность учения падре Патрика. Возможно, он и ошибался, но иного выхода не видел.

– Милорд, полки на позициях. – Джеф был серьезен и сосредоточен как никогда. Сегодня все зависело не от него и не от дружинников вообще, сегодня все зависело от ополченцев – крестьян и ремесленников, вышедших на поле брани не для того, чтобы защитить свои дома, они были далеко, а для того чтобы сражаться за род людской. Выстоят ли они? Этот вопрос отчетливо читался на лице бывалого ветерана.

– Все будет нормально, Джеф. Они выстоят. Они выстоят, и мы победим.

– Надеюсь на это, милорд.

– Жан, мы правильно вышли на позиции? Дьявол, ничего не видно.

– Не сомневайтесь, милорд. Орки не далее как в пятистах шагах от нас.

– Ну с богом.

Все прошло просто замечательно. Андрей сам не верил в то, что все так удачно сложилось. Жан со своими егерями, рыскавший буквально под носом у орков, сумел обнаружить замок, в котором держали плененных священников. Была одна трудность, вернее, она была далеко не одна, но она была основной: от замка до основной армии, которая, наконец овладев Лондоном, сейчас занималась его разграблением, было не более пяти миль. Так что если он хотел захватить замок и спасти высшую церковную иерархию, он должен был помнить о том, что армия поблизости, а значит, действовать нужно было быстро. Поэтому в поход он взял только дружину, так как ему нужна была мобильность.

Первоначально предполагалось, что дружинники подкрадутся к замку, и пара десятков из них попытается тихо взобраться на его стены, после чего откроют ворота, опустят подъемный мост и забаррикадируются в надвратной башне, не давая оркам закрыть ворота. Основной отряд, обмотав копыта лошадей шкурами, стараясь как можно меньше шуметь, приблизится на максимально возможное расстояние, а после сигнала ворвется в замок. Авантюра чистой воды, но затягивать со взятием замка они не могли: находившаяся неподалеку армия орков не способствовала каким-либо задержкам.

Но им опять повезло. Прослышав о победе барона Кроусмарша, многие рыцари потянулись к нему. В основном это были те, кто потерял свои дома, в которых сейчас хозяйничали орки, жаждавшие вступить с ними в схватку. Их не устраивало то, что вновь формируемая армия находилась в Йорке, готовясь к предстоящим сражениям, но они-то жаждали действий, а ополчение барона действовало и било орков. Они предвкушали уже следующее сражение, но узнав, что барон не собирается очертя голову бросаться в новую схватку, практически все покинули его, вновь вернувшись к маркграфу, – с Андреем осталась лишь малая их часть.

В этом бестолковом метании был один положительный момент: среди мечущихся баронов и графов был и барон Брайт, владелец того самого замка, в котором сейчас содержали пленников. Узнав о том, что сэр Андрэ намеревается захватить его замок, барон вначале воспылал желанием присоединиться к его дружине, стремясь участвовать в освобождении от захватчиков своего родового гнезда, но, узнав о том, что барон не намерен удерживать замок, и мало того – в деле будет участвовать только малая часть его войска, – барон Брайт скис и потерял интерес к этой авантюре, не вдохновляло его и намерение сэра Андрэ спасти высшее духовенство. Однако помочь он все же смог. Он рассказал о подземном ходе, в который можно было попасть из заросшего деревьями оврага в полумиле от замка и который выходил в колодец во дворе замка, неподалеку от надвратной башни.

– Если вам это поможет, то можете его использовать. Только прошу вас, не разрушайте замок, я намеренно не сделал этого, так как уверен, что орков мы все же прогоним. Мне хотелось бы, чтобы замок пострадал как можно меньше.

– Разумно ли оставлять в руках противника столь хорошо укрепленный замок? Потом придется заплатить слишком дорогую цену, чтобы выбить их оттуда. Я понимаю, почему вы оставили замок нетронутым: подземный ход потом помог бы без труда отбить его. Но после нашего рейда орки непременно обнаружат эту тайную лазейку.

– Я удивился бы, если это было не так. Разумеется, они его обнаружат и замуруют. Но кто сказал, что он единственный? Не разрушайте замок. Когда придет время, мы найдем еще одну норку, ведущую вовнутрь.

– Хорошо.

Вот так и вышло, что егеря Жана появились в замке Брайт в буквальном смысле из-под земли. Несмотря на то что времени в распоряжении Андрея было не так много, благодаря подробной схеме замка, сделанной со слов барона, операцию удалось разработать детально, ну насколько это вообще возможно в сжатые сроки. Все заняло не больше двадцати минут, но орки все же сумели уничтожить пленников. В живых оставался только один, и по странному стечению обстоятельств это был архиепископ Игнатий, вернее, Папа Игнатий Второй.

В суровое время Собор принял решение избрать в качестве Папы того, кто всю свою жизнь положил на борьбу с еретиками и слугами сатаны, ибо кто, как не он, должен был лучше подойти для борьбы со слугами нечистого, заполонившими Царство Небесное? К чести Игнатия нужно заметить, что он всячески отказывался от избрания, но вовсе не потому, что боялся ответственности в это неспокойное время, а потому что осознавал: паства не столь воодушевленно воспримет избрание на такой высокий пост инквизитора. К инквизиции, несмотря на набожность людей, отношение было весьма неоднозначным и даже несколько враждебным. Но решение было принято практически единогласно, а потому ему ничего не оставалось, как принять волю Собора.

Но вот сделать что-либо на своем посту он не успел. Буквально после избрания в подземельях монастыря внезапно появились орки, которые быстро заполонили его и вырезали весь гарнизон.

Оркам не было известно о том, что он является главой Церкви, так как он еще не успел облачиться в папские одеяния, а пытаемые епископы никоим образом не указали на него – врагам вообще не удалось от них ничего добиться. Сначала на его глазах, как и на глазах других, пытали их соратников, потом подошел и его черед оказаться в руках заплечных дел мастеров, впрочем, их роль выполняли обычные солдаты. Как и остальные, единственное, что он себе позволил, – это молитвы, когда его разум не был затуманен нестерпимой болью.

Так уж вышло, что про него попросту забыли, оставив истерзанного священника в пыточной, располагавшейся в весьма просторной комнате, за одной из дверей того самого коридора. Сквозь затуманенное болью сознание он слышал, как орки убивали высшее духовенство, и плакал – он оплакивал не свою судьбу, он готов был принять смерть: он оплакивал судьбу своих соратников и готовился сам принять смерть. Но судьба его была иной.

Видя то, как стойко солдаты обороняют вход в подземелье, Андрей внутри возликовал, так как понял, что его опасениям не суждено сбыться: орки не выпустят никого из пленников. Бросая людей в атаку, он уже знал, что в эти мгновения орки убивают церковников. Нет, он не был кровожадным, но ситуация так сложилась, что либо он их, либо они его. Он, конечно, предпочел бы дать оркам побольше времени, чтобы они успели сделать свое грязное дело, но не мог позволить себе подобной роскоши, чтобы не возбудить подозрения, а потому он рвался в бой и торопил своих людей, мысленно молясь, чтобы орки все же оказались достаточно расторопными. Новак понял, что он победил, когда заметил, как из подземелья выбежали четыре орка, один из которых был старшим офицером.

Андрей намеренно не спускался в подземелье сам, предоставив эту возможность своим людям. Каково же было его удивление, когда среди десятков тел, извлеченных наверх, на свет явился израненный, явно после пыток, архиепископ Игнатий: тогда он еще не знал, что ему удалось спасти Папу. Увидев, кого именно ему удалось спасти, Андрей заскрежетал зубами. Все напрасно. Сотни жизней, раскол среди людей – и все это напрасно. Он уже устал от груза ответственности: каждый день гибли или угонялись в рабство сотни людей, и каждая жизнь, каждая незавидная судьба ложилась на его плечи неподъемным грузом. Сколько еще людей должно погибнуть, чтобы он мог купить себе безопасность и жить без оглядки? Он уже хотел выпустить наружу эпидемию и наконец покончить со вторжением, когда вдруг осознал, что по сути ничего не изменилось, потому что Игнатий один стоил всего Синода.

«Идиот. Ну что мешало тебе самому спуститься в подземелье, ну дорезал бы ты его – и всего делов-то. И что делать теперь? А может, все же не выживет? Вон ведь как его отделали. Ну, сдохнет он, а тебе-то что с того? Никто не поверит, что это не твоих рук дело, и плевать, что его долго и с пристрастием пытали орки, к тебе-то он попал еще живым. Черт! Черт! Черт! А может, я слишком много о себе возомнил и Господь решил указать мне мое место? Все имеет свою цену – похоже, ты все же решил взять слишком дорогую за свою никчемную жизнь. Сколько еще должно погибнуть людей? Все. Хватит смертей. Устал. Ведь кроме суда человеческого – совести есть еще и Божий суд. Что я скажу там?»

Как ни странно, но Андрей в душе уже давно был человеком верующим, и, хотя он считал себя православным, относиться к этим людям как к еретикам он не мог. Да, по-своему, но эти люди искренне и глубоко веровали, – кто он, чтобы указывать им, каким путем нужно идти к Господу, тем паче что не знал ни канонов православия, ни различий в верованиях, знал только то, что они крестятся по-разному, а остальным попросту никогда не интересовался. Там, в прошлой жизни, он как-то обходился без Бога, хотя и был крещеным, но в церкви гостем был нечастым. Вера в Господа по-настоящему к нему пришла только здесь, в окружении этих людей. Так что он ничуть ни кривил душой, когда опасался высшего суда. Перед кем кривить-то, перед собой? А смысл?

– Милорд, все убиты. В живых остался только Папа. Мы нашли его в пыточной – наверное, впопыхах о нем просто позабыли.

– Кого спасли?! – сдержать удивленного возгласа он не смог.

– Папу Игнатия Второго, милорд, – недоумевающе глядя на Андрея, повторил Джеф.

– А откуда ты знаешь, что он Папа?

Джеф вновь удивленно воззрился на Андрея, а потом, кивнув своим мыслям, видимо, что-то для себя решив, начал объяснять:

– Наверно, вы просто слишком увлеклись подготовкой войска и последующими событиями, а потому не в курсе.

– Ты толком объяснить можешь? У нас слишком мало времени.

– Когда орки захватили монастырь, то не стали ничего жечь и грабить: монастырь-то глубоко на наших землях был, а дым от пожарища мог привлечь внимание. Так что там все хотя и было перевернуто вверх дном, но все документы сохранились. Там были протоколы заседаний Синода, в которых было указано решение, к которому пришли епископы. Так вот, они успели избрать Папу. Игнатия Второго.

– Понятно.

Нет, Андрею не было ничего понятно. Он понял только одно: если он не довезет до Йорка этого человека живым, то ему конец. Одним словом, было хреново – стало еще хреновей.

– Значит, так, все трупы забираем с собой. Папу упаковывайте как хотите, но только чтобы он дожил до Йорка. Жан!

– Я здесь, милорд.

– Пятерых егерей в Кроусмарш. Пусть загонят коней, пусть бегут впереди них, но в самое ближайшее время бабка Ария должна быть в Йорке. Если сложится так, что они прибудут туда, а нас там не будет, пусть выдвигаются к нашему лагерю – его мы никак не минуем, а если не доберемся до него, то там будет человек, который укажет путь к нам. Все. Выполняй.

– Да, милорд.

– Стой.

– Милорд?

– Отправляйся вместе с ними. Доставишь десяток горшочков. Ну ты понял.

– Да, милорд, – серьезно и с явным облегчением кивнул командир егерей.

– Кто вместо тебя?

– Билли.

– Справится?

– Он только сложением неказист. Справится, – теперь уже улыбнувшись, уверенно проговорил Жан.

Всю дорогу Андрей истово молился, чтобы новоиспеченный Папа выжил. Уж лучше иметь живого врага, чем его мученический ареол. В конце концов, с Игнатием можно было как-то поторговаться, так как его недалекое прошлое все же было не безоблачным: была у этого праведного хранителя и поборника веры парочка темных пятен, которые Андрей мог использовать для торга, а с кем прикажете торговаться, если он преставится? Живой Папа Игнатий Второй – это было совсем не одно и то же, что архиепископ Игнатий.

Оно конечно, Папа неподсуден, и по большому счету плевать он хотел на то, что о нем расскажут, даже если они представят неопровержимые доказательства и свидетелей, чего Андрей не мог никак сделать, так как единственный свидетель – это аббат Адам, который в свое время был объявлен еретиком: ну какой это свидетель? Нет, привлечь к ответу Игнатия Второго было не под силу никому, но вот посеять сомнения в непогрешимости Папы в умах паствы – это было вполне реально, а это весьма ощутимый удар по авторитету. При таком раскладе Церковь уже не могла бы манипулировать с такой легкостью своей паствой, и предание анафеме в подобных условиях уже не могло повлечь за собой тех последствий, что раньше.

Впрочем, безраздельной власти Церкви после этой войны и так придет конец. Уже сейчас по городам и селам бродили подчиненные Адама и то там, то сям бросали зерна сомнений в умы людей – мол, священники уже давно знали о том, что орки имеют древние государства, но скрывали это от людей, так как жажда всеобъемлющей власти застила им глаза. Были разговоры и о разных повадках орков. В общем, Андрей продолжал ту работу, которую некогда начал сам Игнатий Второй, но теперь все должно было пройти куда легче – ведь высшая иерархия была уничтожена под корень, Папе надлежало продвигать других людей на высшие посты. Правда, было одно «но»: захочет ли сам Папа подобных перемен?

Едва они выступили в путь, раненый впал в забытье. Ему на глазах становилось хуже. Андрей прекрасно понимал, что самое лучшее – это остановиться и обеспечить покой раненому. Но как это сделать? Орки успели подать сигнал, и сейчас за ними наверняка началась погоня. Если они остановятся, то неминуемо попадут в руки врага, но и двигаться быстро они не могли.

Уже через несколько часов их начали настигать степняки, но от них удалось отбиться, выставив сильный заслон, пока малая часть с телами и раненым продолжала свой путь. Потеряв многих убитыми и ранеными, орки отступили, но всем было понятно, что этим дело не закончится.

В конце концов Андрей пришел к выводу, что таким образом от погони не оторваться, необходимо разделиться. Разумеется, был шанс оторваться, но за это нужно было заплатить слишком большую цену – цену, которой Андрей больше платить не хотел.

– Джеф, так нам не уйти. Поэтому слушай меня внимательно. Возьмешь два десятка егерей, Папу – и будешь уходить по другому пути. Егеря сумеют спрятать следы небольшого отряда. Мы постараемся отвлечь погоню на себя. Извернись как хочешь. Вывернись наизнанку, но Папа должен выжить. Как только поймешь, что дальше двигаться не сможешь, останавливайся и шли гонца в лагерь – туда должны будут привезти лекарку.

– Все понимаю, милорд. Все сделаю.

Андрей внимательно осмотрел своих людей: каждому из них было понятно, что за ними начнется самая настоящая охота. Каждому было понятно, что сейчас начнется погоня со смертью, но ни у кого Андрей не увидел и тени осуждения, и от этого ему стало не по себе. Эти люди были готовы к смерти, и как же цинично он их всех использовал. Его успокаивало только одно – он, тот, кто отдавал приказы, сейчас разделял их судьбу. Он бросил последний взгляд на арьергард отряда Джефа, который уже скрывался в лесу, – все, жребий брошен.

Весь дальнейший путь для Джефа прошел без особых проблем. Без проблем со стороны орков. Но каждый раз, когда он оказывался рядом с носилками, подвешенными между двумя лошадьми, ему становилось не по себе. Игнатий так и не приходил в себя, но даже в таком состоянии невооруженным глазом было видно, что его самочувствие ухудшается с каждым часом.

Наконец через двое суток они оказались на небольшой ферме, окруженной лесом, к которой вела едва заметная дорога – скорее даже не дорога, а широкая, редко пользуемая тропа в сплошных зарослях лиственного леса с густым подлеском.

Бросив взгляд на изможденное лицо Папы, Джеф понял, что дальнейший путь невозможен. Вид Игнатия в настоящий момент как нельзя более точно соответствовал поговорке: «Краше в гроб кладут».

Еще сутки они прождали, пока вернется посыльный, высланный в лагерь ополченцев из Кроусмарша. Но как бы то ни было, по истечении этих суток на ферме появилась бабка Ария в сопровождении барона и еще двух десятков егерей под предводительством Жана.

Пока лекарка занималась раненым, Жан поведал Джефу о том, что приключилось с основным отрядом. Сэр Андрэ, обремененный ранеными и погибшими, не смог оторваться от погони, но и повторить то, что в свое время сделал в степи, он не смог тоже. Был момент, когда Рон напомнил барону о том происшествии и намекнул, что ситуация сейчас весьма схожа. Тогда, в степи, чтобы спасти основной отряд, он вынужден был убить своего вассала, так как продолжать путь он не мог, а оставлять его живым в руках орков было сродни приговору к долгой и мучительной смерти. Но второй раз он встать на этот путь не захотел.

Свернув с кратчайшего пути, он организовал засаду и устроил оркам настоящую кровавую баню. Благо основная часть погони состояла из степняков, привычных к маневренной войне в степи: они не считали отступление чем-то из ряда вон выходящим. Попытка обойти засевших на крепкой позиции людей привела к тому, что они были вынуждены разделить силы, чем и воспользовался сэр Андрэ, атаковав оставшихся перед ним орков. Те, превосходя их по численности в три раза, не ожидали подобной подляны от людей. В общем, как бы то ни было, та безумная атака, хотя и стоила больших потерь, оркам обошлась куда дороже.

Еще дважды люди устраивали засады, а однажды вновь атаковали один из отрядов, оторвавшийся от основных сил. Барону удалось вывезти все тела – и священников, и своих павших, а также спасти всех раненых. Обратись он в бегство, избавившись от тел и раненых, – и потерь можно было избежать, но он поступил иначе. Да, были еще потери, но, на взгляд Джефа, сэр Андрэ поступил правильно. Нельзя бросать своих, если есть хотя бы один шанс не делать этого. Слушая о похождениях своего сюзерена и друга, сэр Джеф восполнился гордостью за него.

К вечеру уставшая и осунувшаяся лекарка – а чего вы хотите, не в ее возрасте скакать на лошадях сутки напролет, словно молодая, – сообщила, что состояние больного тяжелое, но стабильное, что не могло не радовать Андрея, который теперь столь же страстно желал, чтобы он выжил, как несколько дней назад – чтобы оказался мертв. Папа Игнатий Второй замер в подобии равновесия, и теперь оставалось только ждать, в какую сторону качнутся весы.

Утром Андрей наконец облегченно вздохнул: бабка Ария сообщила, что больной выживет. Что она делала? Какими именно методами лечила больного? Все это для Андрея было тайной за семью печатями, но факт оставался фактом: раненый пошел на поправку – медленно, но все же это были изменения в лучшую сторону. Зная характер старухи, он был уверен, что ее словам можно верить, так как пустых обещаний она никогда не давала.

– Ты вот что, господин барон, он кличет тебя. Оно конечно, разговоры разговаривать ему не пристало, да только сдается мне, что лучше поговорить, потому как, если он не поговорит, то, боюсь, как бы хуже не вышло.

– Хорошо, я поговорю с ним, – тяжко вздохнув, согласился Андрей.

– Вот только недолго, и постарайся, чтобы он не нервничал. Оно конечно, ему получше, но это дело такое…

– Я все понял, бабушка.

– Умеешь ты, господин барон, в душу влезть, – по-старушечьи улыбнулась лекарка и подтолкнула его к двери.

Игнатий выглядел все еще плохо, но по меньшей мере исчезла мертвенная бледность, и на него стало не так страшно смотреть. Подойдя к больному, который лежал на длинной широкой лавке, покрытой овечьими шкурами, он остановился, ожидая, когда раненый откроет глаза. Наконец веки Игнатия дрогнули, и затуманенный взор постепенно приобрел четкость и остановился на нем.

– Барон, – устало скорее выдохнул, чем сказал Папа.

– Да, ваше святейшество.

– Тот орк, что пытал меня, сказал, что это вы направили их на монастырь. Не перебивайте. Я знаю, что это так. Уж слишком орки многое знали, и в монастырь проникли через подземный ход. Возможно, на вашем месте я поступил бы так же. Но Папа… Это тоже вы? Чтобы собрать нас?

– Нет, ваше святейшество. К смерти Папы ни я, ни мои люди не имеем никакого касательства. – Ложь легко слетела с его уст. Он вообще за последние годы сильно поднаторел в лицемерии.

– Но это вы?

– Конечно, я. Это я, узнав о нападении на монастырь, имея всего лишь чуть больше двухсот воинов, бросился вдогонку полной тысяче. Это я со своей дружиной напал на замок, в котором вас содержали, чтобы спасти Собор. Да, это все я. – Андрей лгал легко и самозабвенно, почему-то вспомнились слова из «Двенадцати стульев»: «И тут Остапа понесло». И Андрей продолжил: – Не смотрите на меня так, ваше святейшество. Орки могли узнать и о Соборе, и о подземном ходе от множества пленных, которых как стадо сгоняют в лагерь у Лондона, в плен попадают многие, не только крестьяне.

– Но зачем? – Папа был, мягко говоря, не в лучшей форме, но, как видно, ему нужно было знать, иначе он сам себя извел бы, и Андрей, который хотел было закругляться, памятуя о словах бабки Арии, все же продолжил:

– Возможно, потому что не только вы сумели оценить моих воинов, сумел сделать это и император орков. Вам, наверное, не известно, но еще до вашего пленения я и мои дружинники неожиданными ударами уничтожили больше тысячи орков – как степняков, так и имперцев. Несколько дней назад моя дружина и ополчение Кроусмарша напали на отряд орков численностью почти в четыре тысячи, и практически все они были перебиты. Насколько мне известно, орки потеряли куда меньше в известном вам сражении. Так, может, причина в этом?

– Но зачем говорить нам?

– Откуда я знаю, – не скрывая раздражения, огрызнулся Андрей. – Вы можете знать, о чем они думают? Я – нет. Зачем они взяли всех вас в плен? К чему это? Раньше они всегда убивали священников, продолжают это делать и сейчас, но вас почему-то пленили. Может, они планировали заставить вас служить им. Не надо на меня так смотреть. Вы долгие годы были инквизитором и прошли весь путь, снизу доверху, кому, как не вам, знать всю подлую природу человека? Может, хотели, чтобы вы вышли на свободу и сообщили всем, что это я повинен в гибели Собора. А что, великолепная возможность. Даже если люди тут же не бросятся меня уничтожать, то уж присоединиться к войску людей я уже не смогу, и уйти мне будет некуда, кроме как в Кроусмарш. Потом они захватят Кроусмарш – да, они понесут большие потери, но зато получат в свои руки секрет изготовления нового оружия. Как вам такой вариант?

– Орк много спрашивал о вас, – задумчиво проговорил Папа.

При этих словах Андрей мысленно вздохнул. Как говорится, все в жилу. Он готов был лгать, цепляться за любые нестыковки, он готов был лгать любимой жене, боевым соратникам, всем подряд.

Еще служа в милиции, он принял себе за правило поговорку: «Чистосердечное признание – это прямая дорога в тюрьму». Он всегда помнил об этой поговорке. Служить и защищать, и при этом иметь абсолютно чистые руки? Товарищи, вам в отдел фантастики. Даже самые честные менты нарушают закон. А как назвать то, что за получение информации мент может закрыть глаза на совершенное преступление? – это ведь прямое укрывательство, но это происходит сплошь и рядом. Или получение показаний не совсем или совсем незаконными способами. Есть, конечно, и те, кто злоупотребляет этим и выбивает показания у невиновных, и, к сожалению, таких немало, но и честный мент без подобных методов никуда не денется. Конечно, людям всячески пытаются показать честных и чистых милиционеров, в особенности это было развито в СССР, но на деле все это ерунда. Если с доказухой плохо, а уверенность, что ты прав, присутствует и если ты МЕНТ, то ты не остановишься перед банальным мордобитием. Андрею частенько приходилось представать пред ясны очи прокурора, но ни расколоть, ни соблазнить его чистосердечным признанием им его так и не удалось. С чего бы ему признаваться сейчас? Нет. Он будет лгать, лгать – и сам верить в свою ложь.

– Значит, в чем-то я оказался прав, – удовлетворенно кивнув, проговорил Андрей. – Я для орков как кость в горле. Приятно, однако.

– Почему?

– Почему я прилагаю все усилия, чтобы спасти вас, того, кто явился инициатором похода против меня?

– Да.

– Потому что гибель Собора повлечет за собой гибель людей, так как они уже сейчас начали грызться, сейчас, когда орки хозяйничают на землях людей. Потому что вы – единственный из высшей иерархии, кто согласен со мной. Да, вы возглавили поход против меня, но по большому счету вы на моей стороне, потому что вы тоже за перемены. Не суть важно, что мы смотрим на эти перемены по-разному, – главное, что по-прежнему уже не будет. А еще вы – мой шанс на выживание. С вами я имею возможность договориться, с другими – нет.

– Аббат Адам?

– Да. Но не только. Просто я знаю, что вы начали то, что и я, только вы пошли иным путем, но все едино пошли против Церкви, против ТОЙ Церкви, которую мы имеем на сегодняшний день.

– Понимаю.

– Возможно, вы и понимаете, да вот только не до конца. Поправляйтесь. Я прошу только об одном: прежде чем вы решите, что я уже выполнил свою роль и мне пора уходить с помоста, обещайте, что выслушаете меня. Я хочу, чтобы при этом присутствовал падре Патрик, вы и я, больше никого. Думаю, что тогда вам станет действительно многое понятно.

Говорить в принципе было больше не о чем, потому Андрей покинул комнату с больным, оставив его на попечение старухи. Он понимал, что разговор не окончен, но теперь у него была надежда, что что-то будет по-другому, надежда на то, что после войны у него и его людей все же есть шанс разрешить сложную ситуацию в свою пользу.

– Жан, скольким ты можешь доверять полностью? – Андрей выразительно посмотрел на командира егерей.

– Десятку. Все они здесь, – бросив на сюзерена понимающий взгляд, ответил тот.

– Хорошо. Остальных оставишь здесь с Джефом, охранять Папу. Бабушка Ария говорит, что трогать его сейчас никак нельзя.

– А мы?

– Ты захватил горшки?

– Разумеется.

– Пора заняться орками.

– Да, милорд! – Жан только что не подпрыгивал от нетерпения.

– Ты хорошо прикрепил шкуру? – Эндрю в который раз задрал голову и посмотрел на наконечник копья, где под порывами ветра слабо шевелилась белая овечья шкура.

– Не волнуйтесь, господин Белтон. Все нормально. Не хватало только, чтобы вы от волнения позабыли орочий язык.

– Ты только при них не ляпни это: «орки». Запомни: они – урукхай.

– Я помню. – Брук ухмыльнулся в пышные усы и огладил аккуратную бородку. За эти годы он возмужал и превратился из мальчишки в настоящего мужчину и славного воина, прошедшего не один поход. Сейчас он был уже в звании капитана, и под его началом была сотня дружинников. Впрочем, в Кроусмарше это называлось иначе: первый эскадрон первого драгунского полка.

Брук бросил взгляд через плечо, обозрев небольшой караван всего лишь из десятка повозок, который и охранял его эскадрон. Повозки, разумеется, принадлежали купцу Белтону, но граф отправил его под охраной своих солдат. Да и могло ли быть иначе? Кому еще он мог доверить жизнь своего друга в дикой степи?

Ситуация в людском анклаве сильно изменилась. Церковь радикально пересмотрела свое отношение к оркам в целом. Если к лесным из-за их гастрономических пристрастий отношение практически не изменилось, то в отношении степняков и имперцев этого сказать было нельзя. Прошло только три года – и вот первый купеческий караван с высшего соизволения Папы направился в степь. Война многому научила людей, в частности, тому, что неплохо бы иметь в степи не только врагов, но и друзей. Вполне может статься, это поможет держать в отдалении Закурт и его неуемного императора.

Поговаривают, что там сейчас хватает проблем. Страшный мор, который армия принесла с собой из дальнего похода, с непостижимой регулярностью то затухал, то возникал вновь. Империю сотрясали бунты недовольных и восстания покоренных народов. Оно и к лучшему. Пусть разбираются между собой и не лезут к людям.

– Зачем нужно было вам лично ехать в этот поход? Могли бы отправить помощника.

– Брук, я ведь не учу тебя, как нужно воевать. Не учи меня моему делу.

– Не понимаю – что могут предложить вам кочевники? У них же ничего нет. Разве только соль.

– Соль – это замечательно, но ты забываешь, что урукхай собирают редкие специи: один только черный порошок чего стоит – любой воин готов платить за него золотом, а кожи? Такой выделки шкур, как у них, я нигде не встречал. Уверен, что найдется и другое, что заинтересует нас, а потом через них к нам могут поступать товары и из Империи.

В ответ на эти слова Брук только ухмыльнулся. Возможно, все это и сулило большие прибыли, да только уважаемый господин Белтон весьма неплохо зарабатывал на торговле товарами, производимыми на территории графства. Оно конечно, с этого года в Кроусмарш стали допускаться и другие купцы, да только бывалый торговец не очень-то опасался конкуренции: она только добавляла интереса. Именно поэтому многие не понимали, к чему он ввязался в эту новую авантюру. Но было много и тех, кто склонялся к мысли, что именно возникшая конкуренция заставляла господина Белтона браться за неразработанную жилу, хотя риск был весьма велик. Орки все еще вызывали ужас и недоверие у простых людей, а купцы не спешили связываться с озлобленными после поражения степняками.

Разумеется, Белтону было известно все, что говорили о нем, но он в ответ только ухмылялся. Он принимал правоту высказываний только в одном: люди слишком плохо знали орков, и они действительно могли оказаться опасными партнерами. Но что касается выгоды, тут он прогореть никак не опасался. Производство в Кроусмарше неуклонно росло, спрос на товары еще не упал, но это не за горами. К примеру, уже сегодня производилось два вида тех же керосиновых ламп: одни простые – для простого люда, другие – настоящие произведения искусства, с богатой инкрустацией или со стеклянными корпусами – это для знати и обеспеченного слоя населения. Пока они раскупались весьма успешно, но уже не разлетались как горячие пирожки. Та же история и с иными товарами. Нужно было сейчас думать о расширении рынка сбыта, пока не стало поздно. Так что Белтон знал, что он делал. А риск? Так куда же без него. Риск всегда был составной частью его деятельности.

– О, кажется, они все же решились. – Брук указал на степняков, круживших примерно в пяти сотнях шагов от них.

От отряда кочевников наконец отделились два всадника и вскоре приблизились к людям. Клыкастые морды с вызовом уставились на людей, но затем, скользнув изучающим взглядом по воину, сменили высокомерие любопытством. В степи слишком хорошо помнили воинов, вооруженных подобным образом, во всяком случае в племенах, кочующих близ соленого озера.

– Пусть в вашем очаге всегда горит животворный огонь, вода не будет соленой, а стада тучны и многочисленны. – Белтон сильно волновался, но языка урукхай все же не позабыл.

– И твоим стадам чистой воды, густого ковыля и чтобы огонь горел только в твоем очаге, – удивленно задрав бровь, ответил ритуальной фразой орк.

Тотем. Командир десятка. Черный поперечный гребень.