– Не выстоять нам, воевода.

– С чего так-то?

– Коли только крепость держать, устояли бы и против большего супостата, а вот выполнить приказ и не допустить перекрытия торгового тракта… Не осилим.

– Не дело говоришь, Боян. Тут думать нужно, как волю великого князя исполнить, а ты ищешь причину, чтоб от долга уклониться.

Воевода откинулся на бревенчатую стену горницы и устремил на своего заместителя вопрошающий и вместе с тем ироничный взгляд, поигрывая клинком боевого ножа. Именно боевого, иначе и не скажешь. Длиной почти в локоть, на треть обоюдоострый с незначительным изгибом. В глаза бросался коленчатый узор булата. Обычная, без изысков, рукоять оплетена кожей, чтобы рука уверенно держала оружие. Кожа уже изрядно потерта от частого использования. Нет, не для красоты предназначен этот клинок, с таким хоть на медведя, хоть на ворога.

Весь облик воеводы говорил о том, что он хороший боец. Этим по большому счету и объяснялось его нахождение в приграничной крепости. Правда, была тут еще одна закавыка. Крепость занимала важное стратегическое и экономическое положение: она стояла не просто на границе, а на большом торговом тракте, который проходил стрелой через несколько государств и являлся чуть ли не основным сухопутным торговым путем. Так что талантов военачальника для управления ею было недостаточно. Торговые пошлины составляли немалую часть дохода казны. Поставь сюда кого поглупее или от жадности не ведающего пределов, он тут такого наворотит, что все приказы разом не разберут. Но, как видно, нынешний воевода толк в подобных делах знал, иначе не отправил бы его сюда князь, человек далеко не глупый. В отличие от своего покойного батюшки, великий князь брячиславский воинскую стезю не больно-то жаловал, все более склоняясь к развитию ремесел да торговли, оттого, наверное, его войска и были биты под Ладой. Так что коли поставил сюда окольничего своего, значит, был уверен: этот справится.

Воевода был всего на пару годков моложе великого князя, на вид ему не больше тридцати пяти. Судя по всему, карьера у него пойдет в гору, если с благодетелем какая беда не приключится или сам чего не учудит. Одет он просто, по-военному. Сверху – чуга, особый кафтан, более всего подходящий для воинского сословия: короткие рукава, просторный подол с боков имеет разрезы, что удобно для верховой езды. На поясе сабля в простых ножнах; гарда без вычурности, с истертой рукояткой. Сбоку на столе примостилась мурмолка – головной убор в форме колпака, опять же простецкая, отвороты из той же материи, что и сам колпак, разве что с вышивкой. Все из дорогого сукна и стоит ой как недешево, вот только воевода мог бы и побогаче обрядиться, чай, не на поле брани.

Боян был одет во фряжский кафтан с зауженными от локтя к запястью рукавами, богато отделанный золотой и серебряной вышивкой и с разрезами по бокам, как у воеводы. На колене покоилась мурмолка, отороченная чернобуркой. На поясе в изукрашенных ножнах сабелька, гарда с каменьями, без сомнений, клинок был хорошего качества. Весь вид молодого двадцатилетнего парня говорил о том, что роду он не худого, а потому всякую всячину себе на пояс цеплять не станет. С другого боку крепился дорогой кинжал, как видно, иноземной работы: больно узок, лезвие прямое, сужающееся к концу, да и коротковат.

При последних словах старшего товарища – очевидно, что, несмотря на разницу в возрасте, они были дружны, – а также начальника парень вскинулся и, уперев правую руку в колено, от чего выпрямился так, словно кол проглотил, бросил на воеводу возмущенный взгляд:

– Ты о чем это, воевода? Нешто труса во мне узрел?!

– Остынь, Боян. Кого угодно готов в тебе увидеть, но не труса. Нет в тебе страху, и в большей степени, уж не взыщи, – по младости лет.

– Зачем ты так-то, Градимир? – Вот уж имечко, никак не подходящее облику воеводы. Какой уж тут «хранящий мир». Хотя как там иноземные мудрецы говорили: «Хочешь мира, готовься к войне». Если так, то да, имя в самый раз. – Ведь не я к тебе в горницу рвался, сам позвал.

– Прости, дружище. Но ведь я тебя для чего позвал? Совета спросить. А ты вещаешь о том, чего мы не можем или могли бы, если бы… А нам не «если». Нам сейчас нужно думать, как быть. Великого князя в битве потеснили, полки в большом расстройстве отходят, преследуемые гульдами, скорее всего, до самой Кукши не остановятся. Где это, говорить не надо? Коли ворог оседлает тракт, помрет торговля, а оттого убытки приключатся.

– Можно подумать, толк от нее великий, коли война случилась.

– Не бухти. Толк есть, и ты о том ведаешь, чай, не одни гульды в мире обретаются, многие хотят торговлю с нами вести. Вот только коли Карла засядет на дороге, то ходу купцам к нам не станет. Иноземных торгашей он не тронет, ему со всеми ругаться не след, но и к нам не пустит. А наших мало того что как липку оберет, так еще и в полон утащит. А великому князю сейчас каждая копейка дорога, потому как новую армию собирать нужно.

– Так сколько княжеств на тот тракт нанизано, как бус на нитку. А ну как они взъярятся на гульдов?

– Пустое. С Гульдией воевать – себе дороже. Опять же из-за одной торговлишки не станут они в свару лезть, тем паче что торговцы могут пойти по Северному тракту – дольше, но лучше так, чем убытки терпеть. Было уж и опять повторится.

– А если торговый люд пойдет через Гульдию, стало быть, гульдам и тут прибыток.

– В корень зришь.

– Так отчего же Миролюб не направил нам подмогу?

– И так стрелецкий полк прислал, откуда ему больше-то взять? Сейчас ему дай бог удержать то, что имеет, да суметь остановить гульдов у Кукши.

– Все одно у нас только две тысячи стрельцов да сотня посадской конницы. А гульды идут двумя полками, да при каждом – по роте драгун, в круговую три с лишком тысячи выходит. В открытое поле лучше и не соваться.

Иноземные полки в своем составе имели в среднем до полутора тысяч солдат, по десять рот; у славен стрелецкие полки не превышали тысячи стрельцов, по десять сотен. Так что даже когда грудь в грудь выходили два полка, перевес был на стороне противника. Плюс к этому солдаты иностранных держав были наемниками – людьми, по большей части семьей и иными заботами не обремененными. Чего не сказать о стрельцах, у которых имелись и семья и подворье. Пополнение полков шло из своих же семей, а какой родитель отправит кровинушку на убой? Потому и обучают они сыновей крепко, не жалеючи. Вот только новое у славен приживается плохо, никак не получается враз отринуть то, что досталось от отцов и дедов. Семейный человек, защищая свой дом, бьется без оглядки, а как подале отойдет, так совсем иной расклад выходит – назад оглянется и о семье подумает: как они будут без кормильца.

– Про две тысячи это ты верно заметил. А вот еще вспомни о том, что наши полки – из бывалых бойцов… Да если успеть снарядить ополчение, это уже сколько получится?

– С ополчением против гульдов? Воевода…

– Да знаю я, что у них на сегодня самая обученная армия, да только и у великого князя нет иного выхода. За стенами мы выстоим, им еще раз пять по столько нужно, чтобы нас раскатать. Но нам-то требуется извести эти полки или восвояси отправить.

– Дак они и к стенам подступать не станут, если им нужно просто тракт перегородить. Встанут лагерем против нас, делов-то.

– Это так, – тяжко вздохнул воевода. Вот только показалось или он и впрямь бросил на парня лукавый взгляд? – Не нужно им этого. Путь преградить – и то ладушки. А как простоят недельку, то тут уж нам нужно будет силу великую собирать, чтобы разбить их.

– Это точно, лагерь за это время они укрепят основательно. Прости, воевода, но не вижу я, как можно волю Миролюба выполнить.

– А исполнить надо, ибо недвусмысленна она. В грамоте ясно сказано: беречь тракт.

– Дак грамота-то была писана еще до сражения. Сколько людей мог тогда отослать от себя Карл? А сейчас дело совсем иное.

– Опять ты ищешь не как волю государя выполнить, а как уклониться от выполнения.

– Прости, воевода, но не знаю я как. Вот прикажешь – хоть сам, в одиночку, пойду супротив полков гульдских, а выхода все одно не вижу.

– Вызывал, воевода?

При звуке этого голоса молодой заместитель Градимира непроизвольно скривился: судя по всему, ни видеть, ни слышать вошедшего в горницу он не хотел, но вынужден был мириться с его присутствием. Впрочем, внешность прибывшего никак нельзя было назвать располагающей.

Высокий, широкий в плечах, с ладной, крепкой фигурой, статный красавец… Точнее, был бы красавцем, если бы эти крутые плечи не венчала голова с сильно изуродованным лицом. Через всю его левую часть сверху донизу, теряясь в ухоженной бороде, проходил кривой бугрящийся шрам. Очевидно, след сабельного удара или тесака приличного, да вот никто в свое время рану не обиходил и швов не наложил. От того удара слегка пострадал и глаз, вернее, не сам глаз, а веко, которое тоже было порезано, а затем срослось как бог положил. Однако на том дело не закончилось. Правая сторона лица хранила след сильного ожога. По щеке, вверх к виску, немного захватив ухо и часть головы, покрытой волосом, сейчас был только уродливый след от былой раны. Оттого и борода у него была как бы обрублена справа, не рос волос на месте ожога. Взгляд вошедшего, как и внешность, благообразностью не отличался: он был суров или даже свиреп, как у зверя, загнанного в угол. Вообще весь облик мужчины говорил о том, что он в любую секунду готов броситься на любого и рвать, пока есть силы, а силушка в этом теле имелась.

Былые раны оставили уродливый след на лице, но никак не изувечили тело, скрытое простым, без рисунка, серым кафтаном. Даже петли для пуговиц были из обычной серой тесьмы, а пуговицы – сплошь деревянные. Обычное одеяние простолюдина, вот только из хорошего сукна, и фасон какой-то необычный, кургузый, больше похож на иноземный, но отличается и от них. Штаны славенские, сапоги из крепкой кожи, но тоже без изысков, просто добротная обувь.

Подпоясан крепким воинским поясом, на котором висят ножны с клинком, больше напоминающим палаши иноземцев, но несколько покороче и со слегка изогнутым лезвием, как у сабли. С другого бока – боевой нож, очень похожий на тот, что был у воеводы, в поясных кобурах – два пистоля, по виду необычные. Конечно, сколь много мастеров-оружейников, столь многообразно и оружие, потому как каждый хочет выделиться, но эти были точно необычными. Вошедший вообще отличался многим, и все его оружие было от лучших иноземных оружейников. Дорогое оружие, очень дорогое, но он готов был выложить за него любые средства, а деньги добывать он умел.

– Проходи, Добролюб.

При этих словах воеводы Боян невольно ухмыльнулся, а и было чему: имя это означало «добрый и любящий», чему никак не соответствовал образ вошедшего. Имя свирепого зверя ему подошло бы куда лучше, впрочем, оно у него было, но он не любил, когда его произносили вслух. То имя, или, если хотите, прозвище, дали ему враги, а их у него хватало.

– Я так понимаю, некогда разговоры разговаривать да рассиживаться. Говори, чего звал.

Кто-нибудь другой уже давно пожалел бы о таком поведении, вот только не этот мужчина. Дело не в том, что он был уверен, что ему ничего не будет, нет, скорее ему было наплевать на все в этом мире и чувствовал он себя здесь только гостем, ждущим, когда его призовут. Одним словом, немила была ему жизнь.

– Вот сидим и думу думаем, как нам те полки остановить, да ничего на ум не идет, – не стал чиниться воевода. Человека этого он знал не первый день, а потому и цену ему составил уже давно.

– А чего их останавливать, пусть подходят да в осаду садятся. Чтобы им Обережную взять, нужно целую армию подвести, а ведь и против великого князя войско нужно. К тому же Забаву в осаду взяли, там не менее двух полков, чай, силы-то у гульдов не бездонные.

– Нельзя допустить, чтобы проход по тракту прерывался.

– Да-а-а, князь у нас нынче рачительный, не то что батюшка его. Тот все норовил всех окрест за грудки потаскать, а этот о мошне в первую руку печется.

– Ты как смеешь, о великом князе… Холоп…

– Ты, боярич, полегче, холопить свою челядь да кабальных будешь, а я в холопах отродясь не хаживал, – метнув свирепый взгляд на Бояна, оборвал Добролюб. – И не сверли меня взором, на мне уж места не осталось, весь в дырках от таких гляделок.

– Остынь, Добролюб.

– А я и не закипал, воевода, ты эвон боярича остуди.

– Хватит. – Сказано это было жестко: вроде и голос не повысил, а сталь так и зазвенела. В ответ на это Добролюб ухмыльнулся и, качнув головой, устремил взор в пол. Вот только ухмылка та была пострашнее оскала звериного. – Заговариваться иной раз начинаешь. Знаю, что жизнь свою не ценишь, но ить и помереть можно по-разному.

– Хм. Убивать-то сразу станешь или сначала послужить потребно? – Лукавство все же проскользнуло на уродливом лице. Многое умерло в душе этого человека, но, знать, не все, и искра от когда-то доброго и любящего сердца все еще тлела, вот только была она настолько слаба, что пламя от нее заниматься никак не хотело.

– Желательно бы послужить, – внимательно глядя в глаза подчиненному, медленно кивнул Градимир.

– Тогда слушаю тебя, воевода, – слегка разведя руки, снова ухмыльнулся Добролюб.

– Как мыслишь, сможем мы остановить ворога в чистом поле?

Ага, как же, «чистое поле». Леса кругом, считай, дремучие, пойти можно только по дорогам, да вдоль реки есть относительно свободный путь, но именно им-то и воспользуются гульды. Не сказать что там теснина серьезная, засеками проход никак не перегородишь, чтобы малыми силами сдерживать большие. Да, по лесам полки вести – сущее наказание, а как про обоз вспомнишь, так и вовсе плакать хочется. Но то в походе, а как в бою, так солдат налегке вполне преодолеет и лесную чащу, и болотце да ударит во фланг или тыл. Так что выражение это, конечно, фигуральное, но только все одно верное, чистое поле и есть.

– А это смотря как останавливать, воевода.

– Стало быть, честью придется поступиться, – вскинулся молодой.

Добролюб окинул его задумчивым взглядом и тяжко вздохнул.

– Вот придумали же – ЧЕСТЬ. Кто на ее счет больше всех печется, как не иноземцы. Все-то мы на западников пялимся, как же – просвещенные народы с развитыми ремеслами и непревзойденными науками, а славены – мышка серая да быдло неученое. Иноземцы нас жизни поучают на каждом шагу, а мы им в рот заглядываем. Нас грязными славенами называют, а мы киваем, как кони на выпасе. А ведь это они проживают, как свиньи, не мы. Это ведь у них нет отхожих мест, и гадят они где придется, без стыда сбрасывая порты или задирая подолы. Это в их изукрашенных дворцах, замках да усадьбах невозможно в жару находиться, ибо зловонит так, что глаза режет. Это они ходят завшивевшими и почитают это благостью, а бани так и вовсе не знают. Но нет, мы заглядываем им в рот и ждем, когда они нас научат жить. Честь. А достойно чести возносить человека на костер, не разбирая, мужик то, баба, старик или дите неразумное? Враги они нам. Всегда врагами были и будут, потому как мы им только как холопы нужны, как скотина бессловесная. А врага как ни бей, все к добру.

Вот тебе и свирепый зверь. Как видно, образование у этого воина было неплохим, потому что как иначе объяснить его речи? Довелось ему и повидать многое, и со многими пообщаться. Странный и непонятный человек. А не боярского ли роду? Может, потому ему и благоволит воевода да столько позволяет? Градимир ведь и сам отнюдь не худороден.

– Это не ответ на вопрос, – покачал головой воевода.

– Хорошо уже то, что великий князь прислал в крепость полк стрелецкий, двумя полками все легче будет. Не гляди на меня так, воевода, сравняем мы число, а то и большего добьемся, но на то воля Отца нашего.

– И как ты этого собираешься добиться?

– Ни к чему тебе это знать, воевода. Знай только, что есть средство. Да не журись, то мой грех. Потому и не сказываю тебе ничего, что не нужно тебе знать. Выйдешь честь по чести в чисто поле, а что там стряслось или стрясется, тебе пока без надобности.

– А воинской хитростью никак не обойтись? – Мысль о том, что бить врага придется бесчестным путем, Бояну пришлась не по сердцу.

Не нравилась она и враз нахмурившемуся Градимиру. Он знал цену словам Добролюба. Если судить по виду воеводы, предложение для него было неприемлемо, но и отринуть задуманное подчиненным он не мог.

– По воинским премудростям у нас воевода мастак. Значит, коли он меня призвал, то не видит, как можно это дело иначе обделать.

– Десяток свой возьмешь? – спросил Градимир.

– Дак куда же я без него.

– Действуй, с рассветом мы выступаем. – Это сказано было так, словно воевода принял трудное для себя решение.

– Только так, воевода. Если дойдешь до Уютного и не получишь от меня вести, разворачивай обратно и стереги крепость, потому как тогда у нас ничего не вышло и головы мы свои сложили.

– Добро.

Когда дверь за Добролюбом закрылась, Боян, не сводя с нее задумчивого взгляда, обратился к воеводе, явно мучаясь одолевающими его мыслями. Вот не первый день он знает обоих: Градимира – уж несколько лет, этого зверя – более полугода, но никак не может понять, что их связывает и отчего воевода так много позволяет этому странному человеку.

– Градимир…

– Опять тебе Добролюб покоя не дает? И чего ты его не любишь, ить ничегошеньки плохого он тебе не сделал!

– Он служит в нашей крепости, а стало быть, его действия, честь порочащие, на нас ложатся грузом.

– В войне чести мало, тут он прав.

– Воевать можно по-разному, можно и так, чтобы честь не уронить, а он не гнушается ничем, а уж что касаемо гульдов… Вепрь он и есть Вепрь.

– А за что ему гульдов любить? Ты видел его. Это их работа. Сами они на свою голову зверя в нем пробудили, да такого, что как только замирение выходит, он начинает маяться и метаться из угла в угол. И еще, Боян. Вепрем его вороги называют, ты не смей. Возлюбить его я тебя заставить не могу, но чтобы имя это звериное я больше не слышал из уст твоих. Понял ли?

– Понял, воевода.

– Вот и ладушки. Готовь людей, с рассветом выступаем.

Крепость Обережная была названа так, потому что охраняла единственную переправу через большую реку Турань на сотни верст вверх и вниз по течению. Вот так вот незамысловато. В плане она была прямоугольной, большая стороной вдоль тракта – сто саженей, меньшая – восемьдесят. Крепость каменная, что у славен встретишь не особо часто. Но ее поставили сравнительно недавно, а потому она была рассчитана на противостояние огнестрельному оружию: стены и башни вполне могли выстоять длительное время против пушечного огня.

Устройство у нее простое и немудреное. Внутри размещались казармы, обитателям которых сейчас пришлось потесниться в связи с прибывшим подкреплением. В гарнизон входила также и сотня посадской конницы: необходимо было вести патрулирование торгового тракта. Места окружены густым лесом, так что разным татям есть где укрыться и попотрошить проезжих купцов. Помимо казармы имелась и просторная конюшня, где содержались не только боевые кони сотни, но и другие, используемые в качестве тягловой силы. Имелся пушечный двор вместе с крепостной кузней, а также арсенал: две трети боевых припасов хранились именно в нем, треть же была разнесена по башням. Башни, все квадратного сечения, расположены по углам стен, две из них – на северной и южной стенах – одновременно являются надвратными. Южные ворота выходят к торговому тракту, северные – на дорогу вдоль Турани, вверх по течению. Есть церковь, острог, караульное помещение, подворье, на котором находится сотничья казарма, где квартируют командиры сотен, неподалеку от нее – подворье воеводы, а рядом – его помощника.

Крепость имела на своем вооружении десяток пушек, установленных на лафетах, способствующих их относительно быстрому перемещению в ту или иную сторону. Правда, для перевозки на дальние расстояния пушки с лафетов снимались, разбирались сами лафеты, все это хозяйство грузилось на подводы и таким вот образом транспортировалось к месту полевого сражения, где опять должно было собираться и превращаться в грозное орудие. Одним словом, сплошная морока, а если не будет целого дня, чтобы все это привести в божеский вид, то артиллерию в поход взяли зря. При всей своей неповоротливости пушкари проходили по отдельному приказу и имели жалованье вдвое выше против стрелецкого.

Имелся посредине крепости и плац – новшество, перенятое от иноземцев. На том плацу проводились смотры войск, а также учения, чтобы воевода мог воочию наблюдать за тем, как протекает боевая подготовка.

Гарнизон был сменным. А чего вы хотите, коли стрельцы, чай, и семьи имеют, и подворья свои в Брячиславле, где есть целая стрелецкая слобода? Здесь они только служат. Вот отстоят годик, а потом на год домой, если война не случится, а войны проклятущие часто случаются, в особенности с гульдами. Больно они брячиславцев не любят, однако сколько не воюют, а земли пока в прежних пределах.

От неуемных соседей на берегу Турани, напротив земель Гульдии, были возведены три крепости, к ним-то и вела дорога вдоль реки. Лада, Забава и Мила – словно в издевку над супостатом, крепостям дали женские имена, а может, причина была в ином, давно это случилось. Крепости те деревянные, против огнестрельного оружия укреплены слабо, но поставить что-то более основательное пока никак не выходило, как всегда, недоставало средств. Вроде князь и бережливый, и дела ведет с прибытком, да вот только задумал он новшества в княжестве ввести, а под это никаких денег не хватает.

Выйдя на свет божий, Добролюб глянул на солнышко, которое, несмотря на весеннее время, припекало уже совсем по-летнему. Птицы поют, земля силой наливается, вобрав в себя брошенное зерно, плодовые деревья расцвели пышным цветом, обещая обильный урожай, вокруг жужжат пчелы, почуявшие тепло и тут же устремившиеся собирать цвет. Здешний мед ценится, вокруг заливные луга, полные разнотравья, с весны до осени покрытые разными соцветиями, липовая роща да возделываемая местными греча.

Все посадские в крепость съезжаются, повсюду подводы со скарбом селян. Люди забирают самое ценное, но все равно изрядно получается. В посаде останутся только староста да несколько человек. Дома и постройки обкладывают все еще душистым прошлогодним сеном: если появится ворог, враз подпалят и полыхнет посад разом. Вообще здешние места богаты лесом, и противник, коли подберется, в любом случае не будет испытывать трудностей с материалом, однако постройки можно использовать не только для нужд осады, но и как укрытие.

– Эвон вишь – Вепрь, – вдруг донесся до Добролюба мальчишеский голос, полный страха и восхищения.

– Брешешь, – не веря и все же желая, чтобы это оказалось правдой, высказал сомнение другой голосок.

– Собака брешет. Говорю тебе – Вепрь и есть. Ишь, страхолюд какой, ворог его как увидит, тут же обделается, а он его – раз и об колено.

– Я думал, он поболе.

– Да куда боле-то! И без того вон какой здоровый.

Вообще-то особой статью Добролюб не отличался. Да, был крепок. Высок. Но ничего особенного, хотя сила в теле такая, что многие диву даются. Не обидел Бог силушкой, чего уж там. Когда Добролюб слышал из уст окружающих ненавистное прозвище, данное гульдами, он обычно злился. Тому, кто осмеливался назвать его так, доставалось на орехи. Но на кого сейчас прикажете злиться, на ребятишек? Так они не в злобе это говорят, да и смотрят на него как на героя, не меньше. Правда, обидно такое услышать: «Ишь, страхолюд какой».

А ведь было время, когда это страшное лицо было пригожим настолько, что девки глаз не сводили, томно вздыхая. Было, да прошло. Гульды ту красоту попортили, да и бог с ней, дело-то не в этом, в конце концов, он мужик, для него красота не главное. Не за то он лютовал на гульдов. Смерть семьи своей никак простить не мог. Жену да дочку-малютку заживо сожгли, а жену перед тем еще и попользовали. Сам он бился, сколько мог, троих срубил, да только и ему досталось. Посчитали мертвым. Пришел в себя, а подворья то и нет… Из забытья его вывело горящее бревно раскатившегося сруба, которое и обожгло лицо. Как выжил, и сам не понял, но когда оклемался, то хотел одного – крови.

Добролюб бросил последний взгляд на мальчишек, ухмыльнулся. Вот ведь не хотел пугать, а мальцы с тихим вскриком разбежались, только пятки засверкали. Да уж, его улыбки сейчас волк испугается и хвост подожмет, что о детях-то говорить. Мысленно махнув на них рукой, он пошел дальше, все больше мрачнея от того, что люди старались податься в стороны, дабы не оказаться у него на пути. Вроде и попривык уже, но иной раз накатывало. Вот и сейчас как оглоблей огрели, даже дыхание сперло.

Его подчиненные, как и ожидалось, находились на подворье. Даже сотники жили в сотницкой казарме, а вот у них – отдельное подворье. По здравом размышлении воевода решил поселить эту братию обособленно. С одной стороны, отборные бойцы, снаряжения своего видимо-невидимо, как и имущества. С другой – таких лучше держать в сторонке. Одного взгляда на эти разбойничьи рожи было достаточно, чтобы понять: добра от них не жди. Даже воевода для них не был авторитетом, лишь один человек мог отдавать им команды. Хотя они и считались людьми служилыми, командира своего никак не желали называть десятником – только атаманом и величали.

Во дворе его встретила старушка Любава. Знатная травница и лекарка, к ней люд со всей округи стекается, а она никому и не отказывает. Воевода хотел было возмутиться по поводу присутствия женщины среди военного люда, да потом махнул на все рукой. Вообще многое спускалось Добролюбу. Отчего Любава привязалась к этому человеку, никому не было понятно, но она определенно всегда старалась держаться к нему поближе. Может, оттого, что таким знахаркам время от времени достается от разъяренной толпы, когда ум за разум заходит, а в голове одна каша и хочется всю вину за свои горести свалить на чьи-либо плечи. Для такого дела знахарь подходит как нельзя лучше. Потом и пожалеют, и повинятся, а назад уже ничего не вернуть. А коли рядом с лекаркой приключится такой вот удалец… Нет, злобу лучше выместить на ком-нибудь другом.

– Чего, добрый молодец, голову повесил?

– Скажешь тоже – «добрый».

– Добрый-добрый, чай, родичи знали, когда имечко-то давали. А то, что до крови сейчас охочий, дак исцеление твое близко. Скоро совсем появится человек, который жизнь твою перевернет и заставит по-иному на все взглянуть.

– Бабка Любава, ты бросай предрекать-то, – горько усмехнулся Добролюб. – Лекарка да травница ты знатная, на всем свете такой не сыщешь, а вот в будущее ты лучше не зри. Не твое это. Что до доброты, так тебе ведь неведомы мысли мои, а они совсем не добры.

– Дак на ворога идти, откуда тут добру-то быть.

– Бабушка, а есть у тебя травка…

– У меня всякой травки в избытке, и та, что отправить в мир иной может, тоже имеется, потому как если с умом применять, то и она на пользу. Но то не про твою честь, – ничуть не напуганная нахмуренными бровями собеседника, выговорила старушка.

– Бабушка, ты бы сначала выслушала, а потом в крик бросалась.

– Ну говори.

– Нужно колодец потравить в Тихом.

– А я что говорила! – тут же подбоченилась старуха, устремляя на Добролюба победный взгляд и являя собой воплощение неподатливости.

– То, что за смертоубийством к тебе лучше не соваться, я ведаю, потому и прошу тебя не о том, чтобы потравить гульдов насмерть, а о том, чтобы они животами маялись дня два.

– А пока они маются, из них вояки никакие… Ох и баламут!

– Как начнут животами маяться, так их командир пусть и принимает решение. Примет решение отступить – значит, все целы останутся, а пойдут дальше, понадеявшись на свой численный перевес, – ждет их беда, потому как хворый воин и не воин вовсе. Тогда воевода их легко согнет. Но вины твоей в том не будет, грех на их начальнике повиснет, ибо выбор у него имеется.

– Хитро. А ведь не по чести воинской.

– Ой, бабушка, и ты туда же.

– Ладно, чего уж там. Правда, придется извести чуть ли не половину всех запасов трав, намешаю такую бурду, что пронесет основательно. В Тихом два колодца… стало быть, два бурдюка готовить надо, а через пару дней и опасности никакой не останется. До полуночи-то время дашь?

– Можно подумать, у меня есть выбор.

Во двор вошла женщина с сильно округлившимся животом.

– Здравствуйте, бабушка Любава, – слегка поклонилась она.

– Чего тебе, Мила? – окидывая недобрым взглядом пришедшую, спросила старуха.

– Так на сносях я. Вот, думаю, как бы не того.

– Иди, Мила, не до тебя сейчас. Если ничего не приключится, то два дня у тебя еще есть.

Недоброе отношение к женщине, да еще и к той, которой вот-вот рожать, могло показаться по крайней мере странным, но ничего странного в поведении лекарки не было. Она-то чай тоже баба, а как порядочная женщина может относиться к гулящей? Срок придет, бабушка поможет, но только ее отношение к этой женщине не изменится. Конечно, гулящая гулящей рознь. Есть такая, что плоть свою тешит, но за дите любого удавит. А есть такая, которая до последней возможности о своей усладе думает, пока срок не приходит, а тогда мертвым младенцем разрешается. Гнать бы такую из села, да и без нее никак нельзя. Мужикам-то нет-нет – пар спустить потребно. И женки их о том знают, но виду не подают, будто ослепли и оглохли. А ведь в селе все на виду, да и в городах народу не больно-то много: среди четверых обязательно два знакомца найдутся.

Дверь просторной избы распахнулась, и на крыльцо вышел парнишка лет шестнадцати. Ладный должен был получиться мужик, да вот несчастье приключилось с ним пару лет назад, привалило в бурю деревом. Бабка Любава выходила, но паренька перекосило, так что ни за соху встать, ни другим мужским делом заняться. Не желая быть нахлебником в родительском доме до конца своих дней, паренек прибился к ватаге Добролюба. Ватажники поначалу ворчали по поводу прихоти атамана, с воеводой и вовсе отдельно беседовать пришлось, но Добролюб начальство смог убедить, а бойцы и сами угомонились, когда вдруг выяснилось, что они и обстираны, и снедь готова, и в доме прибрано. Нашел себя парень, хоть и тяжко ему.

– Тихоня, скажи парням, чтобы спать ложились, а потом бабушке Любаве помоги.

– Знать, доброе дело будет, господин десятник? – Лишь он один из всей ватаги десятником его и величает.

– Доброе, я на другие и не способен, – хохотнув и вновь одарив свет своей неподражаемой улыбкой, или оскалом, произнес Добролюб, известный окрест под именем Вепрь.

– Молодой человек, вы свободны? – пригнувшись к открытому окну «семерки», спросила девушка.

– Да, пожалуйста.

Девушка удовлетворенно кивнула, распахнула дверцу и с обворожительной грацией села на переднее пассажирское сиденье. Вот вроде и не флиртует, ей просто нужно такси, чтобы проехать из пункта «А» в пункт «Б», но есть среди представительниц второй половины человечества такие: какое бы движение ни сделали – все представители первой половины немедленно встают на дыбы. Хотя насчет первой и второй трудно утверждать что-либо определенное: большинство женщин утверждают, что они – первая. С другой стороны, как ни крути, половина – она и есть половина и целым никогда не станет. Это к тому, что выяснение отношений – процесс вековой, но друг без дружки никак нельзя обойтись.

– Извините, а в машине курят?

– Простите, девушка, но нет.

– Жаль.

– Надо было поинтересоваться сразу, там ведь и другие машины были, сели бы в ту, в которой курят.

– Не суть. Главное – доехать. Но хорошо, что у вас не курят. Я сама курю, но в прокуренном помещении или машине находиться не люблю.

Вот как хочешь, так и понимай. То ей жаль, а то очень хорошо. Но с девушками все же попроще, чем с мужчинами. Претендуют они на главную роль или нет, а в бутылку не полезут, хамство не их конек, они всегда стараются обойти острые углы, мол, на нет и суда нет. Благодаря своей податливой натуре рулят они мужиками как хотят, при этом считая, что весь мир вокруг них вертится. А мужик что? Ему главное, чтобы бензопила не заработала, он и потерпеть готов, и капризам потакать, лишь бы любимая улыбалась. Умная женщина это понимает и четко чувствует грань, за которой в мужике зверь проснется, а дура… Дура она и есть дура, гнет до последнего, пока вдруг ее не «осенит», с каким чудовищем она живет. А мужик-то при чем? Он терпел сколько мог. Нет, не все так безоблачно, мужики разные бывают, но это скорее не правило, а исключение.

В России с мужиками сейчас проблема – обмельчали. Взять, к примеру, кавказцев. Встанут друг напротив друга – и давай мериться, кто больше поднимет, кто дальше прыгнет, кто кого поборет. А славяне, в смысле россияне, они тоже очень даже помериться любят: кто больше выпьет. Вот ведь показатель! Выпил литр – красавец, настоящий мужик, выпил пол-литра – слабак. И ведь гибнет нация, но люди, словно слепые, идут к пропасти. Были бы лидеры, так нет их. Заняв картинную позу перед камерой, многие могут часами рассуждать о том, что необходимо сделать, вот только делать никто не будет.

Но не всем плевать на происходящее. Есть энтузиасты, которые хватаются за ребят и стараются научить их быть просто людьми. Виктор знал одного такого. Это был сослуживец по армии, не сказать что друг, но и не посторонний, война сближает. Если попытаешься остаться полностью посторонним, просто не выживешь. Рассуждать можно по-разному, вот политики и рассуждают, а парням, попавшим в переплет, не до рассуждений: не за Родину они воюют и не за интересы страны, а друг за друга. Оказавшись в пекле, ты будешь драться не за кого-то далекого и незнакомого, а за товарища, что сейчас рядом, и он будет биться за тебя, иначе обоим не выжить. Вот таким энтузиастом, не безразличным к судьбам наших мальчишек, и был Андрей. В последние месяцы он и Виктора стал привлекать к этому делу, благо график у таксиста свободный.

Собрал Андрей ребят в возрасте от десяти до восемнадцати лет и организовал детско-юношеский военно-спортивный клуб: без всяких разрешений, без документального оформления, чистой воды партизанщина. Все свое время изводит на ребят. Когда с работой полная запарка – просто беда: он к ребятам рвется, а работа не пускает. Родители мальчишек платят, но это сущие копейки, которых едва хватает, чтобы хоть какое-то снаряжение купить. Живет Андрей в частном доме, под склад выделил сарай, а занятия проводит на свежем воздухе и в дождь, и в слякоть, и в метель. Удивительно, но ни один из учеников еще ни разу не заболел. Андрей вздохнул с облегчением, когда неожиданно Виктор Волков предложил ему свою помощь. Вот и стало их двое дикарей. Правда, Виктор не так фанатично подходил к этому вопросу, но учить ребят ему нравилось: и имеющиеся навыки поддерживаются, и дальше помаленьку развиваешься.

Есть те, кому не плевать, вот только мало их. Да и невозможно самостоятельно эту задачу потянуть, что там двое – капля в море. Вот если это будет политикой государства и станет финансироваться из федерального бюджета, тогда совсем другое дело. Ведь все родители хотят, чтобы их чада занимались спортом или еще чем-нибудь, мечтают оградить их от тлетворного влияния улицы, а вернее, от безделья, но далеко не всем это по карману, не все могут достать и отдать на сторону тысячу рублей ежемесячно. А если детей двое или трое? Вот то-то и оно. Но молодежь занимать нужно. Как говорил ротный старшина: «Все беды солдата – от дурных мыслей, а мысли те – от безделья. Поэтому, сынки, вот вам лопаты – и копайте отсюда и до обеда».

– Остановите, пожалуйста, возле рынка.

– Хорошо.

– Вы меня подождете? Я только фрукты куплю.

– Я вас умоляю. Сколько нужно, столько и ходите, только встать тут негде, я во-о-он там встану, чуть дальше.

– Я вас найду, не переживайте.

– А я и не переживаю.

Виктор и впрямь не переживал. За пару лет работы в такси он успел поднатореть в выявлении благонадежности пассажиров, так что кидалу разгадывал на раз. Бывали осечки, не без того, но нечасто. Если возникали сомнения, он всегда брал предоплату, но эта девушка сомнений не вызывала.

Рынок – такое место, где сроду нормально не припаркуешься, если только за пару кварталов. Но какой пассажир захочет тащиться пешком такое расстояние, да и вообще никто не захочет, потому-то здесь вечное столпотворение, только после четырех вечера народ немного рассасывается. Ага, вот тут можно приткнуться, места совсем немного, но вполне достаточно. Слегка перекроет въезд во двор дома, но это не беда, ведь он останется в машине, так что при необходимости подвинется.

Спокойно припарковаться не получилось, так как в свободном промежутке встали две бабушки и, не замечая ничего вокруг, принялись трещать как пулеметы. Ну что ты будешь делать! Виктор включил поворотник, дал перегазовку. Нет, не замечают. Посигналил. Одна вроде посмотрела в его сторону, он через лобовое стекло показывает, мол, мне туда надо. Поняла, взяла под локоток подружку, и они посторонились. Виктор быстро притер машину на свободное место и тут же вооружился книгой. А что прикажете делать, если подолгу приходится ждать пассажира? Большинство таксистов не тяготились ожиданием и могли сидеть в салоне хоть два часа кряду, но у Виктора терпения не хватало, да и любил он почитать.

– Это ты тут сигналишь?

Виктор бросил непонимающий взгляд в сторону мужчины. Тот, пригнувшись, заглядывал в салон через окно пассажирской двери. Был у Виктора недостаток: если читал, то увлекался настолько, что невольно выпадал из реальности.

– Что, простите?

– Я говорю – ты тут рассигналился?

Мужик явно заведен, впрочем, оно и понятно: жить возле рынка – то еще удовольствие. Постоянно забитая машинами улица, звуки работающих двигателей, сигналы, крики… У кого настроение будет в порядке?

– Я просто попросил бабушек подвинуться, чтобы припарковаться.

– А какого сигналишь? Не мог выйти и по-людски попросить?

– Мужик, ты болеешь? Как ты себе это представляешь? Я выйду посреди дороги, а на остальных водителей плевать?

Виктор уже начинал заводиться. Он не любил хамства и сам не любил хамить людям, а уж тем более незнакомым. Интересно, а если бы он на «мерсе» навороченном припарковался, а не на «семерке», да еще и с таксистской шашкой, этот пень также вышел бы права качать?

– А бабушки тебе мешают, значит?

– Так, все. Вали давай.

– Нет это ты вали. Загородил проезд. Сейчас сюда машина с грузом приедет.

– Приедет – отъеду. – Виктор попытался снова уткнуться в книгу, да не тут-то было.

– А ну отъезжай, кому говорю! Тварь таксистская!

Нет, понятно, что допек мужика рынок, но зачем так себя вести? Виктор и сам не понял, как оказался перед жильцом, кипевшим праведным гневом. Ничего так, крепкий, хотя и на полголовы ниже. Волков четко чувствовал, что тот ему на один зуб, ну, может, на два. Парню всего-то двадцать семь, а сопернику – никак не меньше сорока. Хоть он и крепок, но уступит и по силе.

– Слушай, мужик, ты за языком-то следи. Не ровен час, беда приключится.

– А ты ударь. Ударь, чего стоишь?!

Ага, ударь такого. Рынок ведь, тут несколько нарядов ментов постоянно дежурят. Даже если не спеленают сразу, то вот она машина, а на ней номера, долго искать не придется. Ну почему этому уроду неймется? Подумаешь, посигналил, ведь не матом же обложил. Волков точно тут ни при чем, просто достали мужика. Хорошо, ну а он-то что же, мальчик для битья?

– Можно и ударить, да только нет охоты разбираться с ментами.

– А ты не с ментами будешь разбираться. Сейчас свистну, и двое моих сыновей выйдут, так накостыляют, что рад не будешь.

– А давай, – вдруг воодушевился Виктор.

– Что «давай»? – опешил мужик.

– Свисти, падла. Тебя бить как-то зазорно, а твоим охламонам настучать – самое то. Чего замер? Свисти, говорю. А раз нет, тогда вали от греха подальше.

– Ты, тварь, не указывай мне, что делать! Отъезжай, кому говорю! – вновь оседлал свою лошадку недовольный житель.

Вот так вот. Уверился, стало быть, что никто его трогать не будет. Сыны там не сыны, но с ментами этот таксист явно связываться не будет. А он и не связывался бы. Вот если бы этот тип чуть сбавил обороты, ей-ей не связывался бы, а так… Хрясь! Мужик только пятками сверкнул. Но крепок. С ног свалился, головой мотает, но в отключку не ушел.

– Ну ты как? Живой?

– Ой, а что это у вас тут?

А вот и девушка появилась. Правильно он ее просчитал, такая не кинет.

– Ничего особенного, просто небольшой урок вежливости. Садитесь, пожалуйста. А ты, мужик, запомни: таксист деньги берет за проезд, за хамство идет отдельная такса.

– Я тебя… Ты за это ответишь… Милиция!

– А говорил «сыны»… – Тяжко вздохнув, Виктор с явной угрозой подступил к мужику. Тот сразу замолчал. – Понятно, что обидно, но ведь ты просил и получил то, что просил. А теперь из меня виноватого хочешь сделать? Ну и кто из нас тварь?

Вот же не было печали. Трудно было сдержаться? Видать, трудно. Если нет трудностей, мы их сами себе устроим, а потом будем героически преодолевать. Интересно, чем это для него обернется.

– А что там произошло? – когда они уже ехали, поинтересовалась девушка.

– Да ничего особенного. Достало мужика житье возле рынка, в другое место переехать не может, вот и срывается, на ком может. А таксист для этого дела подходит лучше всего. Только не на того нарвался.

– Но ведь он запомнил ваш номер машины?

– Скорее всего, – тяжко вздохнул Виктор.

– А оно того стоило?

– Может, и нет, да только мужик – это не только тот, кто яйца носит, но и тот, кто постоять за себя и близких может. «Мужество» ведь от слова «муж» происходит, то есть от «мужчины».

– Вот вы и проявили мужество, а теперь жалеете об этом.

– Пожалуй, станете смеяться, но нет, не жалею. В том, что у меня возникнут неприятности, я почти не сомневаюсь, есть надежда, но это вряд ли, вероятнее всего, он уже позвонил в милицию или с рынка вызвал наряд… но вот не жалею, и все тут. А этот впредь будет ходить ворчать или даже ругаться с водителями, но за языком своим будет следить.

Они остановились на светофоре, рядом встала «тойота», в которой сидели двое горячих кавказских парней.

– Эй, красавица! Давай к нам!

Девушка тут же нахмурилась и демонстративно уставилась вперед. Виктор только ухмыльнулся. А он что говорил. Есть такие девушки, мимо которых мужики пройти спокойно не могут, только беспокойство это варьируется в зависимости от степени персональной смелости или наглости. У этих и со смелостью, и с наглостью все в полном порядке. С другой стороны, в родных краях у них с женским полом трудно, там многочисленные родственники блюдут честь семьи, к тому же ввиду строгих нравов и сами девушки там скромные или забитые. Вот и отрываются парни, приезжая в Россию. А что? Здесь все можно, все местные бабы – шлюхи; как только увидят неотразимых детей гор – готовы на все, а если не готовы, то кто их спрашивать будет? Да и заступиться за них некому. У себя дома эти парни даже мысли допустить не могут, чтобы пристать к девушке на улице, а здесь – все дозволено.

Тронулись. Спешившие до этого парни отчего-то поумерили пыл и пристроились сзади. Виктор внимательно посмотрел в зеркало заднего вида. Идут как привязанные. Может, оно и по пути, вот только вторая полоса свободна, а ребята тянутся за неспешно ковыляющим такси. Пятьдесят-шестьдесят километров в час при свободной дороге – это для джигита не скорость. Господи, а как день-то хорошо начинался.

«Откуда только ты на мою голову взялась, красавица? Все проблемы через тебя», – подумал Волков. Сидит, притихла, смотрит вперед. Видно, что девушка нормальная, скромная, но сильно в ней проявляется женское начало, так что мужики мимо не пройдут. Виновата она в этом? Вряд ли. Конечно, можно просто довезти девчонку до места, получить плату и пусть все идет, как идет. Но он знал, что так поступить не сможет. Тому было много причин. С одной стороны, все еще аукалась война. Да и отец с самого детства учил, что сильный должен постоять за слабого, а за девочку вступиться – вообще правое дело. Еще был такой пунктик: такси – это ведь не просто «посади, подвези», водитель еще и ответственность за сохранность пассажира на себя принимает. Смешно, конечно, но Виктор действительно так полагал. К тому же не всем русским парням плевать на происходящее вокруг, и Виктор из тех, кому не плевать. Может, поэтому и помогает время от времени Андрею возиться с ребятней. Но основная причина, наверное, заключалась все же в самой девушке: подспудно хотелось произвести на нее впечатление, даже если они больше никогда не увидятся.

К дому он подъезжать не стал, остановился возле скверика, за которым было несколько многоэтажек. Пройти не так далеко, но попробуй разбери, в каком из домов живет красавица, к тому же в каждом по четыре подъезда да по девять этажей.

– А зачем вы здесь остановили?

– Вам лучше пройтись пешком. Эти уроды не отвяжутся. Вы хотите, чтобы они знали, в каком подъезде вас искать?

– Нет, не хочу. Но они могут пойти за мной.

– Не пойдут. Слишком ленивые, в сквер на машине не проедешь, а они предпочитают знакомиться, не выходя из машины.

– Спасибо.

– Да не за что.

Расплатившись, девушка направилась по дорожке в сторону домов. Насчет преследователей Виктор ошибся. Как видно, их жаба задушила: ведь сколько плелись за этим такси, а теперь что же, все зря выходит? А может, девушка слишком понравилась. Виктор и сам положил на нее глаз, вот только на работе он предпочитал работать. Если начать путать личное с производственным, то о заработке можно забыть. Один из кавказцев выскочил из «тойоты», быстро догнал девушку и придержал за локоток, явно завязывая разговор. Вроде пока без особого хамства, но дела это не меняет…

«Эх, грехи наши тяжкие!» – вздохнул про себя Виктор и вышел из машины.

– Парень, она, кажется, не хочет с тобой общаться, – окликнул таксист. Ничего так паренек, видно, что молодой и глупый, но бычок изрядный.

– А ты ей кто?

– Тебе какая разница? Я точно знаю, что ты ей – никто. Девушка, идите.

– Стой, где стоишь. – Парень покрепче ухватил за локоть дернувшуюся было красавицу и заставил замереть.

– Послушай, горячий сын гор, отпустил бы ты ее.

Сзади легонько хлопнула дверь. Волков не услышал бы этого, если бы не ждал, что второй непременно влезет. Не мог он не вмешаться, такова натура. Эти ребята, будучи поодиночке, ведут себя весьма осмотрительно, все же не родные края, но вот когда их двое – песня уже совсем иная.

Шаги приблизились вплотную. Все, дальше тянуть нельзя… Конечно, дело может закончиться словесной перепалкой, вот только сомнительно. Такое возможно, если заметен хоть какой-то паритет сил, а когда на их стороне явное преимущество, дети гор почти стопроцентно применят силовой вариант, а в довесок попытаются задавить и опустить.

Виктор слегка обернулся и искоса осмотрел стремительно приближающегося парня. Да что же это сегодня за день! То, что эти двое – явно не задохлики, было видно, когда они в машине сидели, но два квадрата – это слишком, точно отметелят, да еще и не успокоятся, будут тыкать мордой в землю и жизни поучать. От этих мыслей в груди словно закипело адское варево, дышать стало трудно, но не от страха, а от злости и чувства безысходности, потому как выходов оставалось только два: бежать, и как можно быстрее, ибо парни спортивные, могут догнать, или гасить их, жестко и быстро, иначе загасят его. Был третий вариант вроде: «Пацаны, прошу прощения, был неправ». Но едва он подумал об этом, как адское варево начало бурлить так, словно огонь под котлом многократно усилился. Вот странно, в груди клокочет, а голова ясная, была у него такая особенность, которая пару раз в прямом смысле спасала жизнь.

Невесело ухмыльнувшись, Виктор начал поворачиваться к первому, который все еще продолжал удерживать девушку. Так просто напасть не может даже законченный подонок, ему нужно для начала придать своим действиям справедливый характер, доказать всем, и в первую очередь самому себе, что он прав, нагнать страху на будущую жертву, в конце концов, накачать себя, а для этого явно требуется завязать разговор. Поэтому на стороне Виктора был фактор неожиданности. В первые мгновения вырубить одного, чтобы сравнять силы, – вот что ему было нужно.

Но время еще есть, может, все-таки… Отчего-то вспомнился анекдот. Ведут русского и еврея на расстрел, тут русский и говорит: «Давай сбежим», а еврей почесал затылок и усомнился: «А хуже не будет?»

«Э нет, хуже точно не будет!» – сделал однозначный вывод Виктор.

Все это в секунду, словно узор в калейдоскопе, пронеслось в его голове, а в следующий миг он, не оборачиваясь, ударил подходящего сзади ногой в колено, в грудь такого замучаешься пробивать. Попал удачно, точно в коленную чашечку, очень больно, настолько, что парень даже взвыл или, вернее, взревел. Больно, но не смертельно, подвижность он потеряет, но не выпадет из действия окончательно, а его нужно именно выводить из игры. Впрочем, Волков и не рассчитывал таким образом избавиться от противника, а вот создать условия для последующей атаки – это дело другое. Следующий удар был нечестным, неспортивным, недостойным (господи, сколько у него эпитетов!), но убийственно эффективным, и этого не отнять. Ага, в пах. Со всей дури. Хрен его знает, говорят, так можно и на инвалидность перевести, но Виктор по этому поводу не заморачивался. Здесь все просто: либо он, либо его, эти парни прощать не умеют, только если с высоты, по-барски или по-хозяйски, опустив тебя ниже городской канализации, но вот этого Волкову точно не нужно.

Разворот навстречу второму. Девушка уже забыта, она с криком бежит к домам, но джигиту и не до нее. Что там баба, другую найдет, а вот этого нужно валить. Как он посмел?! Первая же атака едва не оказалась последней. Виктор без труда поднырнул под боковой удар правой и хотел было атаковать по корпусу, когда скорее ощутил, чем увидел апперкот левой. Как видно, боксер: больно движения продуманны и техничны, а главное, быстро все произошло. Спасло Виктора то, что на одних инстинктах, вообще не думая, он каким-то невообразимым образом сумел извернуться, довернул корпус, пропустил мимо торса стремительно несущийся кулак, слегка перенаправил его левой рукой, а затем, продолжая движение, с разворота нанес удар ребром кисти правой руки в основание черепа нападающего. Хотя кто из них нападающий, поди разберись, ведь фактически первым начал Волков.

Парень рухнул как подрубленный. Если во время инцидента на рынке Виктор себя хоть как-то контролировал, то тут полностью отпустил вожжи, а потому крушил с такой силой, на какую вообще был способен. Нет, он не был безбашенным, но имел дурной опыт.

Это было в учебке, в армии. Перед вечерней прогулкой их, как всегда, посадили на просмотр новостей. Обычная практика. Вся рота вооружается табуретами и вываливает в центральный проход казармы перед телевизором, висящим на высоте примерно два с половиной метра. Рассаживаются повзводно, словно в походной колонне, и смотрят. Вот в один из таких вечеров к Волкову подвалил некий «дедушка», чтобы к чему-то там припрячь. Виктор послал его по известному адресу, тому это, естественно, не понравилось, и он ударил наглого молодого. Виктор взъярился и ударил в ответ, но так, без фанатизма, только чтобы обозначить, что готов постоять за себя. Тут же появился еще один «дедушка», а вокруг образовалась пустота. Понимая, что теперь придется иметь дело с двоими, Волков намотал на руку поясной ремень, демонстрируя намерение применить латунную пряжку. Тот, что задирал его, тут же вооружился табуретом.

Наверное, во всем виноваты многочисленные книги, которые Виктор успел прочесть ранее: он отчего-то решил, что если выпустить ремень, то противник опустит табурет. Он его и опустил… на голову Виктору. Вернее, хотел на голову, но тот разбился о подставленную руку и разлетелся на куски. Тогда ему крепко досталось, но тому случаю он остался благодарен. Избить-то его избили, но не до больнички, через пару деньков только синяки остались, но зато он запомнил на всю оставшуюся жизнь: начал драться, так дерись, не надо из себя благородного лепить. Либо ты, либо тебя.

Один из кавказцев, скрутившись в позе эмбриона, тоненько скулил, стало быть живой. Над вторым пришлось склониться, бил-то от всей души. Но ничего, пульс бьется. Виктор пошевелил ему голову, тот никак не прореагировал. Может, и не сломал ему ничего. Девчонки уже и след простыл. Вот так вот, ни телефона, ни имени, да и бог с ней. Валить нужно, и чем скорее, тем лучше. В порядке окажутся – ладушки, мести он не боится, чай, тоже не в дровах нашли, а если беда какая, так лучше держаться отсюда подальше.

«Семерка» завелась с полоборота, никакого тебе закона подлости, все чин чином, как и должно быть с ухоженным и отрегулированным движком. С места он не рвал, нормально тронулся, чтобы лишний раз не привлекать к себе внимание, хотя сердце так и ухало об ребра. Выезд на большак, но тут все в порядке, горит зеленый. На всякий случай бросил взгляд по сторонам, а то зеленый – это еще не все, лучше перестрахуйся. Стоит КамАЗ с фурой, вторую полосу не видно. Да и бог с ней, зеленый же. А вот хрен с два!!!

«Газель» неслась как угорелая. Куда, спрашивается, и с какой стати водитель решил строить из себя крутого гонщика?.. А может, он был пьян или просто прозевал сигнал светофора. Да кто ж его знает, что там случилось. Вот сейчас Виктор осмотрится по сторонам и, если встать сумеет, обо всем и спросит этого идиота. Капитально он в бочину вошел. По всему получается, вся левая сторона должна собой представлять одну сплошную отбивную, потому как он отчетливо помнит стук, треск сминаемого металла и разрываемой обшивки, а еще помнит, как этот металл наваливается на него любимого, вызывая адскую боль… Но вот отчего-то нигде не болит. Вернее, болит почему-то только голова, а все остальное – вполне нормально.

Воздух какой-то чистый… Нет, не так. Он наполнен разными ароматами и свежестью, как бывает только в лесу или в полях. Голоса птичьи… это на центральной-то улице города, где за шумом машин никакую пичужку не услышишь. Хотя скверик там неподалеку был, может, его туда отнесли… Нет, ну вот надо же, как день не задался! А все через красавицу: «Молодой человек, вы свободны?» Свободен, блин. Теперь, похоже, от многого свободен. И все же почему это машин не слышно? Скверик не скверик, а на дороге, проходящей поблизости, ни днем ни ночью движение не прекращается, разве что поток ослабевает. А может, ночь уже? Но почему тогда птиц слышно?.. Со стороны могло показаться, что Виктор долго и упорно обкатывал все эти мысли, но на самом деле они пронеслись с огромной скоростью.

Едва разомкнув веки, он тут же зажмурился от ударившего в глаза солнечного света и поплывших разноцветных кругов. Да-а, знатно его деревом привалило, видать, вон взор как помутился… Глядишь, еще отпустит. Не стоит спешить, надоть двигаться тихонько, неторопко, будто зверя выслеживая… Хоть он не охотник, промыслом живущий, однако всякого в жизни попробовать пришлось.

Стоп. Какое дерево? Какой зверь? Он в жизни ни разу на охоте не был, ну если не считать таковой операцию в зеленке. И вообще его машина приложила. Дорожно-транспортным происшествием это событие называется или, если хотите, автокатастрофой. Что это за мысли о деревьях? Ага, еще и буря какая-то припоминается. И на каком это он языке про дерево подумал? Какая-то дикая смесь из украинских, белорусских и польских слов. Нет, он мог кое-как разговаривать по-украински, понимал кое-что, но если начинали говорить бегло, очень даже запросто мог потерять нить разговора. С польским и белорусским и вовсе швах, лишь отдельные слова знает… ну, может, с трудом кое-что и понял бы. Но вот ассоциация именно с этими языками. Бред какой-то.

Бред. Ну да, а что же еще-то. Он опять приподнял веки. На этот раз вроде полегче: и свет не так режет глаза, и кругов поменьше… постепенно они и вовсе пропали, а взору предстала занимательная картина. Находится он, оказывается, в лесу. Ну никак это место не походит ни на парковую посадку сквера, ни на лесопосадку, огораживающую поля. Вот как есть лес. Причем лес худой: на дрова вполне годится и кособокую постройку, если что, можно сладить, бог с ним. Но не строевой. А тут строевого леса отродясь не водилось: деревья высокие, но все больше вяз, ясень да клен, есть бук и дуб, но тоже не особо стройные. Тут пока заготовишь хорошие бревна, можно не семь, а двадцать семь потов согнать, а на выходе получить мелочь. Хм… а откуда он все это знает?.. Так его бред, не дядьки чужого. Да, тоже верно…

А вот и дерево, которым его приложило во время бури. Но, судя по размерам, Виктор его все же не головой принял, а как-то вскользь оно прошло, иначе тут никакая черепушка не выдержала бы, ствол-то кривой, в поперечнике никак не меньше пятидесяти сантиметров, длина приличная, да и крона широкая. Вяз, именно вяз. Падая, он еще и сильно замедлился, пока своей кроной проминался сквозь другие деревья.

Виктор непроизвольно пощупал голову, обнаружил шишку. Вот она, родимая, слева, да здоровая, с женский кулак будет. Ай, больно. А в бреду разве бывает больно? Ну, приложило-то капитально, вот и болит даже в бреду. Почему же тогда ничто другое не болит? А черт его знает, в конце концов, у него это первый в жизни бред, раньше только сны цветные доводилось видеть, как-то бог миловал. А может, он того… а это сад эдемский? Ну да, а откуда в раю могло взяться ощущение боли?.. Ад? Нет, больно красиво и благостно. А княжество Брячиславия – вообще залюбуешься. Брячиславия? Ну да, точно так. Княжество славенское. Славянское? Нет, именно славенское, потому как славены – народ многочисленный. Они на огромных землях обретаются, если их под одну руку объединить, то и Сальджукская империя уступит размерами, да что там, половину Старого Света займут. Старого Света? Значит, и Новый есть? Нет, ну если есть Старый, то Новому быть сам бог велел. Занятный такой бред. Сон не сон – не поймешь. Нет, точно не сон: в сновидении, даже цветном, все как-то не по-настоящему, а тут и боль чувствуется, и запахи обоняются, и слух работает – вон птички поют, и осязание имеется – ладонь лежит на стволе, дерево трогает, оно шершавое, как настоящее. Да и голод о себе знать дает.

Стоп. Руки. «Руки не мои», – осознал Виктор. Осмотрелся. Длинная рубаха-косоворотка с двумя деревянными пуговками, поясок на талии, к которому подвешены ножны с ножом, с другой стороны – кошель, вот только там всего-то три мелких серебряных копейки… А об этом-то он откуда знает? Не суть. Вместо джинсов – просторные порты. Штаны? Ну да, штаны, но именно порты. Сапоги – из крепкой кожи, за них плачено много, но добрая обувка для скомороха – это дело ох какое нужное, в лаптях не больно-то по дорогам побродишь. К тому же публика на скомороха, обутого в лапти, не так заглядывается, потому как лапти – это признак бедности, а коли скоморох беден, то неудачлив, стало быть, ничего интересного показать не может. Логично. Все указывает на это, так как одежда вполне хороша, мокрая, правда, но по-другому после бури и быть не может.

Вот только надета та одежка не на него. Не его это тело. В зеркало себя еще не видел, но вот не его – и все тут. Он был сложением поплотнее, не пухлый, но все же посправнее, чем этот, а вот руки у него нынешнего хотя и посуше будут, но сила в них немереная, отчего-то чувствуется это. Такие кисти бывают у тех, кто одной рукой орехи давит. Крепкие руки. Ростом новый Виктор повыше будет. Однозначно выше.

А вот и дорожная сума. Там немного еды, метальные ножи, коими он пробавляется, шары разноцветные числом в десяток, он их мастерски подбрасывает, причем разом все в воздухе держать может, еще кое-что. А откуда он все это знает? «Кому, как не тебе, знать, если это твой бред», – услужливо подсказало сознание. Еда! Есть хочется так, что живот сводит, бред там или нет. Как говорят: «Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда». Тут не любовь, ну да и ладно.

В суме, изготовленной из хорошо выделанной кожи, не такой уж жесткой, но и особо мягкой ее не назовешь, обнаружилась краюха хлеба и кусок сыра, да в довесок – фляга с водой, вот и вся снедь. Впрочем, скудность угощения отчего-то не вызвала никакого негатива, вроде нормально все. Единственная мысль мелькнула, что надо бы в первом же селении озаботиться припасами, так как в городе будет дороговато, а там как еще пойдет представление. В городах народ на всякое нагляделся, а если есть какая скоморошья ватага, так и вовсе беда, поди с такими потягайся. А почему он не в ватаге? Дак одиночка, не любит над собой никого, а свою ватагу сбить не выходит, денег недостает. Нет, оно, конечно, по-разному бывает. Случается, и золотые в кошеле звенят, вот только натура дурная сразу свое берет: пропить, прокутить, хоть на часок себя богатым почувствовать. Нет, складывать в кубышку – не про него.

Есть слегка зачерствевший хлеб и твердый сыр оказалось удовольствием ниже среднего. Каждый укус, каждое жевательное движение отдавались болью в голове, но поесть было нужно. Вскоре он расправился с завтраком… Или с обедом? Бог весть, где тут восток, а где запад. Как выяснилось, и это он знает. Время близилось к обеду. Отчего-то подумалось о том, что если у него ни кола ни двора, то в этой одежке круглый год не побродишь, нужно что-то поосновательнее. И тут ситуация разрешилась. Не в смысле что-то нашлось, а как раз наоборот – потерялось. Была у него вьючная лошадка, на которой он всюду возил свои нехитрые пожитки, там же хранились и крупа, и соль, и другое, а в суме – так, только для перекуса. И одежда: зимняя, сменная и та, в которой выступает, лежала в отдельном вьюке. Так, а где, собственно говоря, его собственность? А бог ее знает. Вот как тем клятым вязом приложило, так ничегошеньки и не помнится.

Странный какой-то бред. Вообще все странно. Помнится, если во сне ему хотелось есть, то, сколько бы он ни ел, насытиться не мог, а тут вполне себе набил желудок и тот успокоился, жадно набросившись на добычу.

На дорогу он вышел совсем скоро, а вернее, уже через пару десятков шагов. Дорога – это громко сказано, конечно. Полоска утрамбованной и укатанной сотнями колес и ног голой земли, вьющаяся между деревьями. После вчерашней бури идти по ней было несколько проблематично, но, судя по наступившей духоте, уже завтра утром она если и не просохнет окончательно, то уж точно не будет представлять собой аттракцион из скользкой грязи.

Прежде чем Виктор определился, в какую сторону двинуться, перед его взором предстала старушка. Она брела по краю дороги, стараясь ступать по траве. Земля-то на середине дороге утрамбованная, но больно скользкая, а вот с краю – мягкая, под ногами легко проминается, грязь не липнет, потому что трава тому мешает. Есть такие бабушки… Только взглянешь, так сразу понимаешь – мегера. Кстати, большинство стариков почему-то отличаются противным характером, уж по отношению к посторонним – точно. Возможно, это связано с тем, что к ним уже давно пришло осознание того, что жизнь прожита, пора подводить итоги, а ведь не хочется, вот и срываются на молодых, у которых все еще впереди. Во всяком случае, именно к такому выводу пришел Виктор, а потому на стариков старался не обращать внимания, в крайнем случае отходил в сторону, даже не пытаясь вступать в перепалку.

Гораздо реже встречались вот такие старики, которые к молодым относятся со снисходительным пониманием. Они тихо радуются, что с их уходом ничего не закончится, а будет иметь свое продолжение, в чем-то по-новому, в чем-то по-старому, но продолжение будет. Эти даже если и поучают жизни, то делают это ненавязчиво, с большой долей иронии, просто соглашаясь с тем, кто совершает ошибку, и вворачивая от себя какую-нибудь фразу с подтекстом. Сказали – и вроде равнодушно отвернулись или добродушно улыбнулись, а ты чешешь репу и думаешь, то ли лыжи не едут, то ли… ну понятно.

Вот именно такой и была встреченная старушка. Возраст… Вот с возрастом были трудности, ей с равным успехом могло быть и семьдесят, и восемьдесят, а двигалась так, что больше пятидесяти никак на дашь, эдакий живчик в темно-синем платье и цветастом платке, из-под которого выбилась седая прядь. В руках – вместительная корзина из потемневших ивовых прутьев, как видно, работа уже давнишняя, не первый год изделие служит хозяйке. Корзина доверху набита различными травами. Ага, выходит, травница. Почему травница? А кто еще-то сразу после бури пойдет в лес и станет разгуливать с корзиной, наполненной только что собранными травами?

– Здравствуйте, бабушка.

– И ты здрав будь. Чего слова цедишь, будто позабыл?

А что тут скажешь – и правда позабыл, права бабка.

Каждое слово будто сначала вспоминается, потом он припоминает, как его произнести, а уж после говорит. Но раз не назвала его иностранцем, значит, говорит без акцента. Интересно, а как это получается? Это же все не на самом деле. Или все же что-то такое приключилось и это происходит взаправду? Нет, он, конечно, много читал про перенос сознания, про другие миры и тому подобное, вот только все это было из разряда научной фантастики или развлекательного фантастико-приключенческого чтива. На эту тему он перечитал просто море книжек, его работа к этому располагала: пока ждешь пассажира, читаешь, ни о чем особо задумываться не надо, просто отдыхаешь, и все. Так что продолжаем отрабатывать вариант, что происходящее – бред.

– Может, и позабыл бабушка. Вот как приложило вчера по голове, так и маюсь.

– По голове, говоришь… – Бабка быстро осмотрелась и, заметив старый, уже почти полностью покрывшийся лишаем пень, махнула в его сторону. – А ну, присядь-ка.

– Бабушка, только у меня всего-то три копейки.

– Дак ничего удивительного, скоморошья твоя душа. Садись, кому сказываю. Вот так вот скачете по жизни, как стрекозы, на всякую пригожую бабу как кобели прыгаете, а они и рады-радешеньки… – Ворча, бабка приступила к осмотру, время от времени надавливая то там, то сям, отчего на лице Виктора появлялась болезненная гримаса. – И что только в вас находят-то? Окромя отростка окаянного, коий постоянно зудит, ничего и нету, а мужики справные отчего-то им скучны. Дурынды, прости Создатель душу мою грешную. Чем это тебя так-то, касатик? Уж не лихие ли людишки приложили дубиной?

– Если бы лихие, то последнее отобрали бы. Молния в дерево ударила, оно переломилось у самого основания, ну и прилетело на меня.

– Ага. А что же ты, касатик, все свое имущество пропил, что так налегке-то?

– Была у меня лошадка вьючная, да подевалась куда-то, когда меня приложило.

– Если лошадка добрая, то вернулась бы опосля, когда гроза улеглась.

– Добрая, бабушка.

– Ну а коли не вернулась, то либо другим деревом приложило, либо волки подрали. Хотя сомнительно, в эту пору они в стаи не сбиваются, а в одиночку волк на коня не пойдет. Ну или кто прибрал скотинку бесхозную.

А то он сам этого не понимает. Однако что толку печься о потере? Ему бы поскорее прийти в себя да понять, насколько качественно приложило там, в реальном мире. Но, с другой стороны, коли туда ходу пока нет, нужно доигрывать здешнюю партию. Именно что доигрывать, потому как все это он воспринимал как навороченную компьютерную игру. Вот на этом уровне ему нужно выбраться из леса, и помогает ему в том юнит в виде бабки-травницы. Только больно уж реалистичная игра получается – не в 3D, а эдак в 20D. Понятно, что еще не изобрели, но лиха беда начало.

– Что с головой-то? – Бред не бред, а интересно, насколько пострадало тело, коим ему теперь предстоит пользоваться.

– Шишка. Крепкая у тебя головушка, сдюжила, а прилетело, по всему видать, знатно, душу вытрясти должно было враз.

– Знать, повезло.

– Повезло, не без того. Ты уж прости, болезный, но только нечем мне тебя полечить, я ведь за травами в лес подалась.

– Да за что же прощать-то, спасибо, что посмотрели. Похоже, ничего серьезного не приключилось, уже большое дело.

– Как звать-то тебя, касатик?

– Виктором, – абсолютно не думая, выпалил Волков.

– Язык придержи, бестолочь! Нешто можно первому встречному-поперечному крестильное имя сказывать!

Виктор сильно удивился подобной постановке вопроса, но, покопавшись в памяти прежнего владельца тела – ага, вот такая у него появилась ассоциация, – понял, что ничего удивительного тут нет. Славены достаточно давно приняли крещение, лет четыреста назад, но старые поверья никоим образом не отринули. Новая вера прижилась среди них по-своему, по-особому. Имена давали при крещении. Но родители называли детей по своему усмотрению до той поры, пока подросток не обретал характер, по которому и подбирали «взрослое» имечко, которое было ведомо всем и характеризовало его для других, даже незнакомых людей. Крестильное имя могли знать только близкие, потому что через него можно было к душе подобраться. Таким образом, человек за всю жизнь получал три имени.

– Добролюбом люди кличут, – озвучил он услужливую подсказку памяти.

– Знать, не такой уж ты и шкодник, коли так прозвали. Хотя от юности до старости сильно поменяться можно. Многих знаю, которые имечку своему уж не ответствуют, а люди продолжают кликать по-старому, потому что привыкли. Куда идешь-то?

– А я и не знаю, – честно ответил Волков. Он действительно не знал. Нет, прежний владелец тела явно куда-то шел, вот только нужно ли было в ту сторону Виктору, вопрос.

– Стало быть, как есть перекати-поле.

А что тут возразишь. Сейчас он и впрямь не имеет ни цели, ни направления. Куда ветер подует, туда и понесет.

– А коли тебе без разницы, – продолжила старушка, – то имей в виду. Пойдешь налево – зверя лютого повстречаешь, но счастье и дом найдешь.

– Дак перекати-поле же, какой мне дом? – решил поддеть травницу Виктор.

– Был перекати-поле, да обломили. Другой ты. Вот в первый раз тебя вижу, а чую, другой – и все тут, нет того скомороха. Направо пойдешь – пропадешь, да так, что никто не вытащит.

– А если прямо пойду? – опять не сдержался Виктор.

– Нету прямо дороги, неужто не видишь?

– А все-таки?

– Вот же балагур! Топь там начинается, так что далеко не уйдешь, все одно воротишься. И назад дороги нет, – предвосхищая вопрос, проговорила старуха, – дорога меж топями проходит.

– А тебе куда, бабушка?

– А вот мне как раз направо.

– И как быть? Я ведь хотел помочь тебе донести корзину, чай нелегкая. А давай тебя доведу и потом назад ворочусь?

– А нет тебе туда дороги. Ни шагу нет. Шаг шагнешь – потом хоть в любую сторону иди, конец один.

– Ох и страху ты понагнала, бабушка.

– Иди, охламон!

Бабка попыталась толкнуть Виктора в плечо. Затея ничем не увенчалась бы, тело у него крепкое и неподатливое, но, подыгрывая старушке, он словно под давлением прогнулся и, ухмыльнувшись, вновь предложил:

– Может, все же помогу?

– Иди, говорю, сама пока в силах. Пропадешь ведь.

Что оставалось делать? Виктор попрощался с травницей и пошел по дороге, точнее, рядом с ней, больно надо разъезжающиеся ноги ловить. Хворь отступала так, что только шишка зудела, а зудит – значит, на поправку дело пошло. Шагалось легко, если позабыть о том, что всякий раз приходилось выискивать травяной кустик погуще, все же на мокрую землю ступать не хотелось.

Примерно через час ходьбы, когда из тела окончательно выветрилась неуверенность движений, Виктор решил остановиться, чтобы посмотреть, как он вообще владеет собственным телом. Бред все это или не бред, но что-то он стал всерьез подумывать о том, не в реальности ли с ним все это происходит. Конечно, не верилось в такое, а с другой стороны, и разуверяться не хотелось. Одно дело, читая очередную книжку, с головой проваливаться в происходящее на страницах, всматриваться и видеть между строк, всецело отдаваясь повествованию. Совсем иное – ни с того ни с сего обнаружить, что писанная кем-то фантазия воплотилась в реальности. Он и сам не знал, чего ему хочется. При мысли, что все это происходит на самом деле, его охватывало какое-то возбуждение, хотелось прыгать от нетерпения и жажды нового. А вот интересно, маги тут есть? А орки, гномы, эльфы? Но стоило немного поостыть, как услужливая память, которая существовала как бы независимо от него, словно посторонняя, подсказывала, что сказки почитывать, к тому же иноземные, – это, разумеется, хорошо, но во всем надо меру знать. Нету здесь ни гномов, ни великанов. Хотя легенды разные ходят, но он-то, чай, взрослый мужик, уж двадцать два лета землицу топчет.

Одним словом, по всему выходило, что оказался он в мире, который по времени близок к семнадцатому веку на Земле. Если быть точнее, это где-то конец земного семнадцатого века, так называемое допетровское время. Но лучше без таких аналогий. Как-то сразу неуютно начинаешь себя чувствовать. Что же это получается? Там, на Земле, или в параллельном мире, во время аварии из него выбило душу, как бабка сказала… Здесь то же самое произошло с Добролюбом… Вот только душа Виктора оказалась неуемной, а потому взяла и заняла опустевшее место. Бред. Ох и нравится ему это слово! Конечно же бред, иначе как объяснить тот факт, что он чувствует себя так, словно надел новую, необмятую одежду: она вроде впору, но чувствуешь себя в ней неудобно и неуютно. Память вроде доступна и информацию подбрасывает, но не отпускает ощущение, что она не его, а представляет собой информационный блок, которым он может беспрепятственно пользоваться. Потому она и действует с таким запозданием.

Все же множество прочитанных книг сделали свое дело. В конце концов Виктор просто принял сложившуюся ситуацию. Если это только наваждение, то и бог с ним, а если все в реальности, тогда нужно начинать о себе заботиться. Тут частным извозом на жизнь не заработать, тут даже почтовых станций нет, а о пассажирских перевозках и не слышали. О том, как обстоят дела за границей, Добролюб ничего не ведал, а вот у славен ничего подобного точно не было. Значит, нужно пробовать то, что имеем. Три копейки, конечно, чего-то да стоят, на них можно пару-тройку дней продержаться, но это не так чтобы и много, а скорее очень даже мало.

Услужливая память тут же подбросила информацию о том, что еще три дня назад у Добролюба имелось в кармане четыре полноценных рубля, а это больше гривны серебром. Прокутил все, зараза.

У него всегда так. С заработком проблем не было. Он мог и с завязанными глазами ножи метать, и с шарами такое вытворять, что люди в восхищении рты раскрывали, акробатом он тоже оказался знатным, не раз слышал вздохи, мол, этот скоморох и вовсе без костей. Случалось, и бороться выходил. Росту-то высокого и в плечах не узок, но смотрелся он скорее худощавым, поэтому никто не ожидал, что парень настолько жилист. Вот так вот выйдет против борца из скоморошьей ватаги, поборет его, а потом быстренько делает ноги. Ставки в таких представлениях всегда высокие, потому как борец просто так не выйдет – значит, уверен в себе. Так что за раз можно снять сразу рубля три. Вот только скоморохи – народ мстительный. Коли кто другой завалит, они смиряются, но коли иной скоморох одолеет, не сносить ему головы, потому как не смей хлеб у другого отбирать. Однако Добролюба это не останавливало, одиночка он и есть одиночка.

Раз так, то стоит посмотреть, что он умеет, а что нет. Не сказать что результаты Виктора сразу порадовали, скорее разочаровали: ножи никак не хотели быть послушными рукам, а руки – словно чужие. Ничего, такое уже случалось, прошагал полдня – и порядок, теперь на ногах держится совсем уверенно. Это как после «семерки» пересесть, к примеру, на иномарку: ездить-то умеешь, но за рулем чувствуешь себя неуверенно, а через пару часов глядишь – все наладилось. К концу дня уже и габариты машины чувствуешь, и вообще как будто все время водил именно это авто. Как видно, так и тут.

Два часа он потратил на метание ножей, и не сказать, что впустую. Угловатые движения постепенно сгладились, а в какой-то момент он вдруг ощутил, что уже не мажет: нож послушен его воле, а главное, руке; летит именно туда, куда направляет его владелец. Только сейчас Виктор вдруг ощутил, с какой любовью и мастерством изготовлена эта дюжина ножей. Приличная сталь, хоть и не булат, отличная балансировка. Вообще-то он лишь отдаленно представлял себе, какой должна быть балансировка, но Добролюб в этом разбирался хорошо. Клинок с рукоятью выкован одним целым, рукоять – без гарды, оплетена кожей; вообще оружие очень похоже на финку, только лезвие слегка расширяется от рукояти, а затем сужается, завершаясь острым наконечником, чем-то напоминающим древесный лист.

Насколько помнилось Виктору, а вернее, Добролюбу, поблизости не было ни одной деревни, ближайшая была именно в той стороне, куда ушла бабка и куда ему вроде как хода не было. Следующая должна была попасться только через двадцать верст, потому как жить рядом с болотами никому не в радость. Это поначалу воздух показался ему чистым: после загазованной городской атмосферы просто райские кущи. А вот пробыл здесь почти день и понял: дышать тяжеловато. Хоть и в малом количестве, но деньги у него были, во всяком случае, с голоду не помер бы, но как быть в лесу, где деньги бесполезны? Оно понятно, лес прокормит, но ведь сейчас весна. Можно было бы поискать разные корешки, но Добролюб не больно-то в этом разбирался, а Виктор и вовсе понятия не имел, с какого боку подходить к этому вопросу. Поохотиться? Хорошая мысль, но он может последние силы на это извести, а толку не добиться никакого.

В результате почесывания в затылке, поглаживания нестерпимо зудящей шишки, сморкания (хотя чего сморкаться-то, когда с носом полный порядок) и других бесполезных телодвижений, способствующих, как казалось, плодотворному мыслительному процессу, Виктор пришел к выводу, что ему следует немедленно выдвигаться и брать направление на ближайший населенный пункт. Идти, разумеется, надо в сторону, указанную бабушкой, почему-то верилось ей, хоть ты тресни. В свете принятого решения было жалко времени, бездарно потраченного на метание ножей. За это время он мог проделать от трети до половины пути до обетованных мест. В смысле мест обитаемых, где можно раздобыть еду. Потому как желудок начал несмело намекать, что от сыра и хлеба уже не осталось и следа, а стало быть, следует подзаправиться. Зато после тренировки им овладела какая-то уверенность в себе, и брести по лесу оказалось не так страшно.

Приладив четыре ножа за голенищами сапог, так как пока их было просто некуда больше деть, Виктор снова двинулся вдоль дороги. Было бы неплохо повстречать купеческий обоз, но, похоже, те сегодня уже не тронутся в путь – кому охота месить раскисшую дорожную грязь? А вот завтра – вполне возможно, солнышко припекает изрядно, прямо по-летнему, дорога вполне должна просохнуть. Как подсказывала память, доставшаяся от прежнего владельца тела, жизнь здесь вообще была неспешной. Разбег в недельный срок был делом заурядным, а если дорога совсем дальняя, тут уж и все две недели – вполне обычное явление.

Как и следовало ожидать, ночь застала Виктора в лесу. Он продолжал двигаться, пока мог хоть что-то разобрать, но, в очередной раз споткнувшись, в конце концов понял: получить лишние неприятности в виде растяжения или, чего доброго, перелома он может запросто, а вот сильно сократить путь навряд ли. Поэтому, слегка отойдя от дороги, в последнем сумеречном свете он облюбовал местечко, достаточное для разведения костерка, и принялся собирать хворост. С топливом проблем не было никаких. Купеческие караваны это место не облюбовали для стоянки, жилья поблизости нет, поэтому и дрова изводить некому.

Огниво и трут нашлись в суме, так что совсем скоро костерок запылал, устроив пляску веселых языков пламени. Виктор решил к ночлегу подойти основательно. Судя по тому, что с наступлением темноты сразу стало прохладно, ночь могла оказаться и вовсе холодной, на это же указывало и звездное небо, а у него не было даже плаща, только одна рубаха. Так что замерзнуть он должен был основательно, а вот в том, что удастся выспаться, он очень сомневался.

Можно нагрести на золу землю и устроить теплое ложе, но тут было два «но». Во-первых, в его арсенале отсутствовала лопата, а провозиться с ножичком можно было очень долго. Во-вторых, не было никакого желания этим заниматься. Поэтому он пошел по пути наименьшего сопротивления: развел два костра, в которые вкатил два ствола поваленных деревьев, найденных неподалеку. У скомороха во вьюке имелся мешок из овчины, в котором было очень даже уютно. Несмотря на необходимость странствовать, устраивался он с относительными удобствами.

Не сказать, что ночь выдалась комфортной. Дважды Виктору приходилось просыпаться, чтобы продвинуть вперед прогоревшие стволы. Подстеленные в качестве лежанки срезанные ветки с листьями несколько предохранили от холодной земли, но бока он отлежал основательно. Так что едва забрезжил рассвет, Виктор был на ногах. Вроде и отдых вышел так себе, но лучше уж так, чем провести без сна сутки напролет.

Хотя горели два костра, он все же озяб, а потому решил совершить несколько движений, чтобы разогнать кровь. Полезное занятие. По телу разлилась истома, и все оно заныло от предвкушения удовольствия. Услужливая память подсказала, что Добролюб никогда не пренебрегал физическими упражнениями, многие из которых были направлены на растяжку.

Виктор решил тоже не пренебрегать разминкой и, опираясь на данные памяти прежнего владельца тела, приступил к занятиям. Он когда-то занимался рукопашным боем, а в последнее время поддерживал форму, тренируя ребят, да с Андреем порой устраивали спарринги, на которые мальчишки смотрели, раскрыв рты. А что, покрасоваться бывшие сослуживцы очень даже могли. Так вот, перспективы, открывшиеся с обретением этого тела, оказались просто потрясающими. Да, Виктор был рукопашником, но никогда не имел столь хорошей растяжки и пластики тела. Сейчас, выполняя упражнения, он отчего-то подумал, что при желании вполне сможет и в узел завязаться. Стоит ли удивляться, что парень с такой гибкостью и неожиданной силой был способен преподносить сюрпризы профессиональным борцам: поди для начала заломай такого, если он гнется, как ивовый прут.

Разогнав кровушку и окончательно согревшись, Виктор недовольно прислушался к раздавшемуся урчанию в животе. Надо бы подкрепиться, а нечем. Придется потерпеть до деревни, проохотиться он мог и целый день. Ну да об этом уже говорилось. Поэтому, тяжко вздохнув, он вновь приблизился к дороге и пошел теперь уже по ней, все же за день и ночь она изрядно просохла, чему способствовал и легкий ветерок. На открытой местности она уже вообще сухая, а здесь – все еще влажная, но грязь к ногам уже не липнет и не скользко. Есть, конечно, лужицы в образовавшихся ямках, но их легко обойти, так что никаких проблем.

Идти стало не в пример легче, чем раньше по мягкой обочине. Сейчас он без труда выдавал километра четыре в час, а то и все пять. Хотя, пожалуй, он погорячился, но в любом случае часа через три, максимум четыре будет в деревне и сможет наконец поесть. Благо и уговаривать никого не придется, в придорожных селениях всегда найдется харчевня, а как иначе.

Во время зарядки Виктор обнаружил у себя на груди крест. Поначалу он даже удивился, как это он раньше не заметил нитку, но потом сообразил, что если Добролюб никогда не снимал крест, то скорее ощутил бы его отсутствие, а не наличие. Крестик медный, вот только не такой, к какому привык Виктор. Вчера, поговорив с бабушкой-травницей, он отчего-то решил, что здесь исповедуется христианство, может, чем-то отличающееся от земного, но в целом такое же. Вернее, он даже не придал этому особого значения, лишь отметив тот факт, что крестильное имя можно доверять только избранным. А вот этот медный крестик заставил задуматься над этим вопросом уже всерьез. Крест был косой, эдакая буква «Х», на верхних концах – два ушка, сквозь которые продета нить. Вспомнилось о том, что крестятся здесь, обозначая крест в районе груди. Что удивительно, славены крестились справа налево, а иноземцы – слева направо. В Сальджукской империи вера была примерно такой же, как в славенских княжествах. Оттуда, собственно, вера и пришла в эти земли. Сальджукская империя являла собой некий аналог Византийской империи на Земле. Кстати, славены так и называли себя православными, а другие христиане именовали себя каталонами. А вот аналога мусульманам не было. То ли время еще не пришло, то ли еще какая причина. Были язычники, которые поклонялись духам, они обитали южнее славен, вели кочевой образ жизни и образовали два ханства, Айрынское и Туньгунское. Слышал Добролюб и о заморских землях за Восточным океаном, где также проживали кочевники-язычники. Может, еще и возникнет мусульманская культура или аналог ее наряду с христианскими. За Западным океаном лежали огромные земли Нового Света. Поговаривают, они побольше Старого и населены уж и вовсе дикарями, коим каталоны несут свет истинной веры, понятно, что огнем и мечом.

Виктор вдруг остановился и присел, опершись спиной о дерево. До него наконец окончательно дошло: это никакой не бред, а самая что ни на есть реальность. Как это произошло, как такое вообще возможно, он не понимал, но вот было, и все тут. Понял он и то, что в той, прошлой жизни он, скорее всего, погиб, больно серьезный вышел удар. Оставалось непонятным, как он сумел реанимировать это тело: ведь со слов бабушки выходило, что душу из тела вышибло… Да что тут думать, один черт – ответ не найдешь. Но как такое возможно? И что же теперь делать с его привычной жизнью? Одним словом, он просто впал в ступор и, сидя у дерева, смотрел бессмысленным взглядом в какую-то точку в пространстве, которую и сам не видел. И никаких мыслей. Вообще никаких. Словно кто-то повернул выключатель.

Спроси Виктора, сколько он так просидел, он бы не нашелся с ответом. Хотя, взглянув по сторонам и прикинув положение светила, определил, что прошло, пожалуй, не меньше четырех часов. Впрочем, это смотря как измерять время. Если по состоянию желудка, недовольно урчащего и непременно требующего внимания, – минула целая вечность. Все же Добролюб был хорошим скоморохом, с заработками и пропитанием проблем не возникало. Может, не всегда разносолами угощался, но завтракал и ужинал уж точно сытно. Так что такому поведению организма удивляться не стоило. Собственно, его непотребное поведение и привело Волкова в себя. Как там сложится жизнь, неизвестно, но позаботиться о хлебе насущном нужно уже сейчас. Можно, конечно, и в петлю, но, как ни странно, сводить счеты с жизнью желания не возникало.

Как только он вернулся в реальность и сумел собрать мысли в кучу, то решил двигаться дальше. В конце концов, проблемы нужно решать по мере их поступления. Например, сейчас, дабы не протянуть ноги, необходимо подкрепиться. Затем следует начать восстанавливать навыки и двигаться к ближайшему городу. А можно и в селе дать представление, благо оно не очень маленькое, как следует из воспоминаний Добролюба. Народ возле дороги позажиточней, а зрелищами не очень избалован.

Пройдя сотню шагов, Виктор вдруг услышал треск выстрелов, он смог различить порядка шести. После этого раздалось болезненное ржание лошади и стали доноситься крики. Очевидно, совсем неподалеку развернулась смертельная схватка. Есть в этом мире что-то неизменное. Пусть проходят века, но звуки рукопашной, когда сходятся не на жизнь, а на смерть, остаются прежними, их ни с чем не перепутаешь. Виктору доводилось и слышать подобное со стороны, и самому участвовать.

Как быть? Обойти сторонкой, пока его никто не видит, или вмешаться? Благоразумие победило. До места схватки было метров сто, а лес оказался достаточно густым, чтобы оставаться вне поля зрения и самому ничего не видеть. Взяв в руки ножи, дабы при необходимости ими воспользоваться, Волков сошел с дороги. Даже если чуть поодаль действительно стоит болото, он все равно спокойно обойдет сражающихся по небольшой дуге.

Вскоре звуки рукопашной стихли. Кто бы там ни победил, все уже закончилось. По закону жанра, сейчас идет сбор трофеев. Оно и к лучшему. Если победили нападавшие, то сейчас будут потрошить купеческие повозки, в лесу им делать нечего. Значит, у Виктора есть шанс проскользнуть незамеченным. Не направятся же они в сторону болота, скорее всего, наоборот, пойдут по дороге, чтобы как можно быстрее выйти из теснины. Смущало то обстоятельство, что пойти они могли как раз в том направлении, куда двигался сам Виктор, потому как именно там можно быстрее выйти на открытое пространство. Ну не то чтобы совсем открытое, но зато болото уже останется лишь с одной стороны, все больше места для маневра. Но идти им все равно придется по дороге, по лесу повозку никак не протащить.

Хм… А если повозки нет? А ее как раз и не было. Откуда он это узнал? А все просто. Когда Виктор уже решил, что вот-вот обойдет место драки, и был уверен, что ему удастся опередить тех, кто на дороге, он вдруг услышал голоса и треск ломаемых веток. Лиходеи (а кто же еще? Честным людям в лес ломиться нет надобности, для них дорога проложена) перли напролом. Очевидно, двигались они прямиком к болоту, это их ничуть не смущало. Стало быть, знали проход через топь. От греха подальше Волков присел за густым кустом и взял в руки ножи. Едва он это сделал, как послышался голос одного из лихих:

– Атаман, погоди.

– Чего ты там?

– Да аспид энтот вроде как развязаться хочет.

– Ишь чего удумал, а ну-кась давай его наземь.

Двое из шестерых лиходеев быстро распустили путы на ногах высокого и крепкого мужика в богатом кафтане и опустили его с коня на землю. Не сказать что ватажники отличались убогостью одежды или что-то иное в их облике указывало на то, что они пробавляются лихим промыслом, поэтому трудно было понять, кто они. С одной стороны, честному человеку незачем сходить с дороги и двигаться в сторону топи. С другой – могло иметь место банальное сведение счетов, а вот тут есть шанс нечаянно оказаться меж двух огней. Лучше не надо. Нужно быть сумасшедшим, чтобы в одиночку, будучи вооруженным лишь дюжиной ножей, выходить против шестерых. Да даже с калашом в руках следует крепко подумать и прикинуть свои способности. А потом, это дело его никоим образом не касалось.

Виктор упорно решил отсидеться в кустах. Он затаился и даже дышал через раз. Нет, какая-то там рыцарская натура вякнула, мол, надо бы помочь, но ее голосок был тоненьким и едва различимым, а потому Виктор сделал вид, что ничего не услышал. Он что, больной на всю голову? Вот так тишком он и продолжал наблюдать за происходящим. В паре десятков шагов от него находились семеро мужчин, один из которых был связан, да две лошадки.

– Точно, еще чуть – и развязался бы. Вторуша, ты что же, вязать разучился?

– Да как всегда вязал, не должен бы, атаман.

– Вторуша тут ни при чем, атаман. Энтот тип больно ловок – ишь палец вон выпростал из-под пут, это ж какая боль, а он тишком.

– А ведь и верно.

– Можа, кончим его да труп доставим?

– А кому этот труп нужен? – вопросом на вопрос ответил атаман. – Барон Берзиньш сказал, что заплатит только за живого. А вот если, допустим, у него будут увечные ноги, а сам он живехонек, думаю, беды не случится.

– А я так думаю, незачем ноги калечить, для барона нужно тоже чего-то там оставить, чай, не на пироги зазывает. Сейчас перевяжу по новой, и порядок. Да только помаемся мы с ним еще.

– А ты следи давай как положено. Слышь, воевода, не зли нас лучше, не то ить куском мяса довезем, но дышать еще будешь. Вы-то все бояре, как-нибудь сговоритесь промеж собой, а наше дело маленькое: спеленать тебя да к барону доставить.

– Секач, ты бы отпустил меня. Не ровен час, выживу, ведь тогда тебе не жить. Ни тебе, ни твоей ватаге.

– То пустое, воевода. Сколько ты за мной бегаешь, а толку-то?

– Пока ты купцов потрошишь, за тобой людишки из Разбойного приказа бегают, а как на воеводу руку поднял… Сам подумай. Не успокоюсь, пока все до единого на плаху не пойдете.

– Ты сначала от барона возвернись. А то, можа, и не вернешься… Тогда кто узнает, кто в твоей гибели повинен?

– Так сам сказывал: бояре с боярами сговорятся. А ну как уговоримся о цене?

– А так, стало быть, смерть людишек своих ты мне простишь? Вот то-то и оно, что даже в обман ты такого сказать не можешь, потому как на кресте людям клялся. Хоть это и боевые холопы были, не простишь ты меня. А что до судьбы моей, нешто ты думаешь, я не ведаю о том, что конец один будет? Да вот пока он придет, я успею и поесть, и попить всласть.

Картина была ясна как белый день. Ватага лихих, выполняя заказ какого-то иноземного барона, напала на брячиславского воеводу, который, скорее всего, путешествовал в малой компании. Теперь его намеревались передать гульдскому барону, если судить по имени. Разумеется, за вознаграждение. Чем же так раззадорил извечных врагов воевода, что барон не погнушался воспользоваться услугами разбойничков? Не суть. Это Волкова не касается. Жалко, конечно, мужика, но, с другой стороны, может, он куда больший злодей и, к примеру, перебил толпу родственников того барона и тот сейчас в своем праве.

Но отсидеться в кустах ему не удалось. Будь здесь разбойнички из иноземцев, ничего не случилось бы. Не заморачивались они насчет отправления надобностей: где приспичило, там и выпростал свой отросток да окропил землицу; если что посерьезнее, может, сделает пару шагов в сторонку, но не так чтобы далеко. Иное дело – славены. Те оправляться прилюдно не могли, им по меньшей мере нужно хотя бы обозначить, что они проделывают свое дело в стороне, а еще лучше – прикрываясь хоть худосочными кустиками, а потому хотя бы на десяток шагов, но отойдут. Вот и этот гад отошел, да прямо к кусту, где засел Волков.

– Кто тут?!

А ничего, сволочь, ловок. В одно мгновение в руке оказался пистоль. Пока ствол на куст навелся, уже и курок оказался взведен. Вот-вот выстрелит… А оно нужно? Да ну его!

– Ты сдуру-то не пальни, – поспешно подал голос Виктор, поднимая руки как можно выше, чтобы все видели: нет в них оружия. То, что промеж пальцев с тыльной стороны по ножу пристроено, им видеть без надобности.

– Что там, Млад?

– Мужик какой-тость, атаман.

– Мужик, говоришь?

Атаман отступил немного в сторону, чтобы Млад не загораживал вид, и внимательно посмотрел на стоящего с задранными руками незнакомца. Ага, оружие есть, но можно ли назвать это оружием?.. На поясе висел нож в ножнах да наверняка еще и засапожник есть, так то и не оружие вроде, а вещь в обиходе очень даже нужная. Мужчине без ножа нельзя: как только мальцу десяток годков исполняется, ему тут же ножичек дарят, чтобы и хлебца мог подрезать, и вообще. Да и засапожником никого не удивишь. А так – оружия нет.

– Кто таков? – продолжал допрос атаман.

Он даже не думал приближаться, но Млад, зараза, по-прежнему держал Виктора под прицелом. Еще двое двинулись по сторонам, но хоть за пистоли и пищали не хватаются, и то ладно.

– Скоморох я. Вот иду до Звонграда.

– Скоморох, говоришь. А чем пробавляешься?

– Так тело скручиваю как ни попадя да шары разноцветные вверх бросаю, могу и борцом быть.

– Ладно, пустое то. Не вовремя ты нам повстречался. Не обессудь. – И атаман кивнул подчиненному. – Млад.

Виктор вдруг почувствовал, что сейчас его будут убивать. И вовсе не из злобы какой и не за дело, а так, походя. Ну не там он оказался. Видать, атаман даже мысли не допускал, что гульдовский барон выпустит боярина живым, а потому лишние свидетели ему были без надобности. Может, и прав был воевода, когда предупреждал, что за гибель служивого великий князь всех на уши поставит и семь шкур с виновных спустит. А вот у Виктора выбора не осталось. Или пан, или пропал. Да чтоб вам, падлы! Ведь никого не трогал! Господи помоги, их ведь шестеро! Была не была, хуже точно не будет: Млад того и гляди на спуск нажмет.

– Не губи!!! – возопил скоморох.

Одновременно с этим он взмахнул руками и согнулся в земном поклоне. Могло показаться, будто скоморох бьет челом, умоляя о пощаде. Скорее всего, именно так лиходеи и решили, потому как невозможно иначе объяснить бездействие всей банды в первые мгновения. А вот Млад и атаман ни на секунду не усомнились в намерениях скомороха, но сказать они ничего не успели. Обоим достались ножи, пущенные умелой рукой. Млад, будучи поближе, уверенно получил нож в горло. Стоящий подальше атаман схлопотал свой гостинец в грудь и, судорожно скребя ее, завалился на бок.

Нельзя сказать, что тати долго пребывали в растерянности. Виктор все еще находился в согнутом положении, когда его взял на прицел тот, что заходил справа, а потому первый нож, извлеченный из-за голенища, полетел именно в него. Господи, как же все-таки хорошо, что он попал в тело именно скомороха! А еще лучше, что скоморох этот оказался не просто актером веселого жанра, а гимнастом и метателем ножей. Четвертый нож он метнул, уже подпрыгивая и уходя в перекат через голову, отчего-то не сомневаясь, что и третий клинок нашел свою цель. Выстрел раздался совершенно неожиданно, и пуля противно вжикнула рядом, чуть не задев его. Дым на какое-то время обволок стрелявшего. К сожалению, им оказался тот, кто получил последний из ножей, имевшихся под рукой, остальные клинки все еще оставались в суме. Случись иначе, и на пару мгновений он бы выпал из поля зрения одного из двоих татей, остававшихся в живых. Не судьба.

Второй выстрел раздался, когда Виктор, уже вскочив и выхватив нож из ножен, вплотную приблизился к пятому. Тот, в отличие от остальных, за огнестрел не хватался, а выхватил кинжал. Наверное, после нападения на воеводу так и не удосужился перезарядиться или рассудил, что изготовить неуклюжий мушкет к бою не успеет, а пистоль и вовсе за поясом. На этот раз никакого пугающего вжика: пуля ожгла предплечье, да так больно, что Виктор едва не завертелся волчком. Но сдержался и словно пачку озверина съел: выпад он отбил с легкостью атакующего носорога, хотя бандит был здоровенным детиной. Как видно, такая легкость сильно напугала лихоимца, но это был последний испуг в его жизни. В следующее мгновение Виктор словно обнял своего противника, обвившись вокруг его торса, а уже через секунду двигался к последнему, оставив за собой тело, дергающееся и извергающее потоки крови из разверстой глотки.

Пытать судьбу и выяснять, кто из них лучший боец, Виктор не стал: просто метнул нож, вогнав его в грудь последнего бандита. Расправившись с теми, кто возжелал его крови, Волков замер посреди поляны. Можно удивляться той ловкости, с которой он действовал только что, но он всего лишь использовал возможности нового тела. Очевидно, скоморох в свое время не был чужд рукопашным сшибкам, в том числе и смертельным, а потому тело двигалось легко и уверенно. Гибкость и быстрая реакция позволили применить кое-что из арсенала самого Волкова. Житель двадцать первого земного века хладнокровно бился в этой схватке и сейчас спокойно взирал на дело рук своих. Что ж, в прежней жизни ему и убивать приходилось, и в рукопашной сходиться, когда смотришь в глаза человеку, у которого должен забрать жизнь, и в его глазах не видишь ничего, кроме ненависти и жажды убийства. Тот, кто через такое прошел и не съехал с катушек, очень быстро черствеет, а иначе никак.

Позже память подсказала, что и Добролюбу за время кочевничества приходилось не раз и не два отстаивать собственную жизнь. Довелось поучаствовать и в бою, когда на купеческий караван, к которому он примкнул, напали солдаты. То была банда наемников, ушедших со службы из-за невыплаты жалованья: чтобы компенсировать свои потери, они решили пограбить купцов. Разумеется, это было у иноземцев, во Фрязии. Славены тоже не брезговали наемниками, вот только князья никогда не задерживали плату. А уж о том, чтобы накапливать долг не за один месяц, и речи не могло быть. Впрочем, это отнюдь не говорило о том, что в славенских землях не водилось лихих людишек. Так вот, тогда Добролюб участвовал в настоящем сражении: нападавших было не меньше тридцати, а в караване купца насчитывалось едва ли два десятка. Но отбились. Наемники слишком понадеялись на свой боевой опыт, даже не предполагая, что купчишка и его люди смогут оказать сопротивление. Эта самоуверенность и беспечность стоила им жизни. Добролюб тогда свалил четверых и сумел хорошо пристроить оружие, взятое у них, в том же караване. Сдай он трофеи другому торговцу – получил бы значительно меньше, но купец в благодарность не стал обирать его.

– Эй, парень! Скоморох, – послышался голос боярина. – И долго ты собираешься изображать из себя соляной столб?

– А… Ну да. Сейчас.

Он извлек из тела последнего татя свой нож и, отерев лезвие, разрезал путы, стягивающие воеводу. После этого по его просьбе ухватил за большой палец и с силой дернул, вырывая у боярина болезненный стон и высекая слезу.

– Что ж так-то, воевода? Чай, когда палец выпрастывал, не стонал.

– То другое дело. Там никак показывать было нельзя, а сейчас вроде как можно. Опять же выпростать было не так больно, как на место поставить. Спасибо.

– Чего уж. Пользуйся.

Покончив с помощью боярину, вспомнил и о себе любимом. Как выяснилось, рана не опасная. Да это и не рана вовсе, а так, царапина: солидная, ничего не скажешь, от такого калибра малым и не отделаешься, но все же ничего серьезного. Кровь все еще текла, но не сильно. Оторвав лоскут от рубахи одного из нападавших, он быстро соорудил повязку. Пока и так сойдет, а как только доберутся до деревни, там и обиходят. Есть в поселении знахарь или знахарка, неважно. В любом доме найдутся и травы, и настойки, и мази, как же без этого.

Покончив с этим, он поднялся и пошел в обход места недавней стычки. Нужно было собрать ножи. Как там оно будет с трофеями, бог весть. Скорее всего, большая часть оружия у бандитов – со спутников воеводы. Эвон как упакованы, у каждого – огненный бой да не по одному стволу. Атаман что-то там вещал про побитых то ли солдат, то ли боевых холопов. Но то, что у татей в карманах, точно принадлежит скомороху по праву. В принципе и все остальное тоже, но кто знает, как поведет себя воевода. Виктору повезло. Едва оказавшись в этом мире, он с ходу оказал помощь влиятельному человеку и не хотел ничем вызывать его неудовольствие.

Боярин, пристроившись на пенечке, разминал кисти, уделяя особое внимание вправленному пальцу, а именно – бережно его массируя. Хотя чего его трогать? Надо тугую повязку наложить и покой предоставить. В этом деле скоморох был докой, как-никак с травмами имел дело постоянно. Ну да вот сейчас покончит с трофеями, тогда и займется болящим, а пока пусть дурью мается.

Сам себе поражаясь, Виктор спокойно обыскал трупы и собрал все ценное, включая оружие. Всего набралось шесть мушкетов, восемь пистолей, несколько клинков, от сабель до кинжалов, одиннадцать рублей деньгами. Деньги, скорее всего, у боярина изъяли. Ну, может, что-то было у его людей и у самих бандитов, но основное – его, больно уж сумма велика. Эдак для сравнения: стрельцы в год получали жалованья четыре рубля. Откуда Виктор это знал? Хорошо все-таки, когда есть такой проводник, как память Добролюба, канувшего в Лету. Сумма солидная, и деньги лишними никогда не будут, но поди потаскай столько, ведь больше семисот грамм серебра.

Но самое главное приобретение просто поразило. Взъерепенься воевода и возжелай забрать все, Виктор отдал бы не задумываясь, а вот с этим нипочем не расстался бы, даже если бы ему пришлось сделать работу вместо гульдского барона.

Это был самый настоящий револьвер. Виктор даже не подозревал, что такие вообще могут быть. Нет, про многоствольные ружья он слышал. Да и кто не смотрел фильм «Желтая роза», где главный герой носится с пистолетом, у которого едва ли не дюжина стволов? Но в кино это не выглядело настоящим: просто нужно было герою стрелять по-ковбойски, ему и придумали тот пистоль. Виктор вообще всегда считал, что подобное оружие начали делать только с появлением капсюлей. Оказывается, все возможно. Виктор пораженно осматривал находку.

Пистолет формой напоминал одновременно первые револьверы и обычный кремневый пистолет, разве что ручка была не просто скругленной, но имела еще пяточку. Вообще рукоять сидела в ладони как влитая. Барабан заряжался, как и первые кольты, со стороны ствола: засыпаешь порох, вдавливаешь пулю. Судя по несколько большему диаметру отверстия на конце и по движению самого барабана немного вперед при взведении курка, тот для большей герметичности насаживался на ствол. Рамки как таковой не было, была только верхняя планка, поэтому конструкция Виктору показалась незавершенной. Такое оружие в боевой обстановке может подвести: либо погнуться, либо обломиться. Ненадежное, одним словом. Но это не смертельно, так как данный изъян можно исправить. Задняя часть барабана была неподвижной, наверху справа имелась затравочная полка, откуда тянулся канал к барабану, чтобы воспламенить заряд. К планке, которая проходила от рукояти и тянулась на протяжении всего ствола, прикреплено кресало. Но опять-таки необычное, так как оно представляло собой одновременно и емкость, в которую засыпался порох. По всему выходило, что, когда кресало ставили на место, проворачивая на оси, оно не просто закрывало собой затравочную полку, но и самостоятельно подавало на нее порох, оставалось взвести курок и нажать на спуск. Курок бьет зажатым в нем кремнем по кресалу, высекает искру, при этом отбрасывая кресало вперед, затравочный порох воспламеняется, и происходит выстрел. После этого курок взводится в среднее положение, которое вместе с тем является и предохранительным, барабан проворачивается, устанавливая напротив ствола заряженную камеру; при дальнейшем взведении барабан слегка подается вперед, насаживаясь на ствол. Можно сразу полностью произвести взвод, механика вполне позволяла. Кресало на место – и все, оружие снова готово к стрельбе. И таких револьверов у атамана было два.

– А ты, как я погляжу, в оружии знаешь толк. Эвон как вцепился.

– Есть немного.

– Стало быть, возвернуть мне его не восхочешь.

– Твое, воевода?

– Мое. Не смотри на меня так. Сразу видно, что скоморох, а не воин, – закона не ведаешь. Кабы я мертв был али кто из моих холопов жив остался, тогда как есть все твое, а поскольку я жив, то могу свое откупить за четверть цены.

– Серебро, выходит, тоже должен тебе возвернуть?

– Пустое, то твое. А вот воинскую справу да коней как есть выкуплю. Да не журись ты, никто тебя обманывать не собирается. Ты ить жизнь мне спас, что ж я жабе своей распоясаться позволю? Как есть все по правде будет.

– Так-таки и жизнь. Сам ведь сказывал, что с бароном смог бы договориться.

– Это я им сказывал. Чай, слышал о том, что у нас с гульдами недавно заваруха случилась?

– Так они у нас почитай каждый год случаются.

– Вот и намылил я холку одному отряду, а в том отряде сынок единственный барона Берзиньша… тьфу ты, язык сломишь, голову сложил. Как прознал про это барон, так пеной изошел. Вот и выходит, что не сговорились бы. Удавил бы он меня, медленно и собственными руками.

– Воевода, я вот гляжу, кони-то не простые. Боевые кони. Опять же справа на них не дешевая, как видно, о людишках своих большую заботу проявляешь. Твой конь – и вовсе загляденье, так что наверняка все это потянет рубликов на четыреста, да плюс эти пистоли – один рублей семьдесят будет стоить. – Виктор не знал местных реалий, но вот Добролюб знал, хотя что касается снаряжения, то мог оценить только холодное оружие. Но тут ему пришлось удостовериться в том, что никто его надувать не собирается.

– Ну насчет коней и справы ты немного загнул. Один – рублей на шестьдесят, мой – на сотню потянет, справы разной – рубликов на шестьдесят. Оружие: три мушкета по десять рубликов, четыре пистоля по семь, клинки на сотню рублей. Округляем, получается триста восемьдесят рубликов.

– Ну не больно-то и ошибся, – разочарованно буркнул Виктор.

– А вот по пистолям тем ты вовсе не прав, потому как цена одному – сотня рублей. Очень дорогое оружие.

– Дак мне без разницы. Это выходит, если ты за все это добро должен будешь отдать даже четверть, то обойдется оно тебе в сто пятьдесят рублей. А если оставишь один пистоль, то мы в полном расчете. – Мелькнула было мысль приголубить воеводу. Опять же пистоль заряженный в руках вертел, поди потом разберись, что да как тут произошло…

Но мысль мелькнула и погасла. Он только появился в этом мире, и все вроде складывается так, что устраиваться ему тут нужно на всю оставшуюся жизнь. Если нет, если его все же перенесет обратно, то худа от того не будет, а сидеть и ждать у моря погоды, гадая, как оно дальше сложится, глупо. Столь же глупо разбрасываться такими вот знакомцами, кои тебе жизнью обязаны. Хорошие пистоли, для нынешнего уровня – вообще запредельные, но лучше с ними расстаться. Как оно там сложится, бог весть, может, и наплюет на спасителя, а может, и пригодится когда. Лучше не обострять.

– Эвон как тебя пистоли зацепили. Нет, скоморох, эти пистоли парой ходят.

– Забирай, воевода. – Волков, кивнув своим помыслам, протянул пистоли владельцу. А что еще оставалось. Ну не кончать же боярина в самом-то деле.

– Да не заберу, а выкуплю, только до Звонграда доедем, там подворье мое.

– Так ты вроде в другую сторону ехал?

– А ты почем знаешь?

– Дак если бы в град, то меня обогнать должен был бы, – пожал плечами Виктор.

– И то верно. Как видишь, скоморох, мне теперича одному лучше не ездить. Сподобил же Отец Небесный нажить такого ворога, хоть самому его на тот свет спроваживай. А ты чем именно на хлеб-то зарабатываешь?

– Ножи метаю, об остальном сказывал.

– Эвон как. Не повезло Секачу, не на того нарвался, думал, просто скоморошья душа, а на поверку… Знать, боец в тебе сидит, злой и мудреный.

– Не боец я, воевода, а человек прохожий, обшит кожей. Мне уж и жизнь неприкаянная скоморошья опостылела, думаю, где осесть.

– Ага, есть у меня один знакомец, тот тоже все кряхтит и жалуется, мол, пора на покой, а сам, как только драчка, встопорщит загривок, словно вепрь лютый, и пошел рвать всех подряд. Я это к тому, что кем бы ты ни рядился, от сути своей не уйдешь. А по сути ты воин, ведь мало знатно метать ножички, нужно еще и характер иметь, чтобы сотворить то, что ты сотворил.

– Нету у меня желания воинской стезей идти.

– Что же тогда в пистоли вцепился?

– А понравились они мне.

– Вот-вот, и я о том.

В воздухе повисло неловкое молчание. Виктор не знал, о чем говорить. Воевода же, как видно, вспомнил: мало того что он на службе государевой, так еще и боярин, а ведет разговоры с простолюдином так, словно тот ветеран заслуженный или доверенное лицо. Не пристало подобное поведение боярину, а вернее, все еще бояричу – хвала Отцу Небесному, батюшка в здравии и все еще крепок, как вековой дуб. Вот бы еще столько же прожил. Уж больно Градимиру нравилось состоять в служилом сословии, тут не заскучаешь, а как батюшки не станет, то ему наследство принимать, тогда уж о службе можно позабыть. Точнее, служить-то – это завсегда пожалуйста, но только не водить полки, потому как ты в первую голову за землю ответчик, а кому войска водить, найдется и без тебя. А ведь пока рос, был совсем иным, всегда за слабых вступался, старался всех примирить и рассудить, потому как крепко помнил наставление дедушки: «Худой мир лучше доброй ссоры». Потому и прозвали его Градимиром. А вот вырос и поди ж ты – все ему боевые походы подавай да поле ратное.

Пока молчали, скоморох оторвал еще лоскут и наложил тугую повязку на кисть воеводы, ловко так наложил, словно заправский лекарь. Тянущая боль, поселившаяся в руке, сразу поутихла. Вот и ладушки. Градимир хотел уже предложить выдвинуться в путь, когда в тишине, нарушаемой только веселым щебетом птиц, раздалось громкое урчание в животе скомороха. Ага, не боец, стало быть. Другой бы на его месте, может, и не столбенел, но уж о еде точно не думал бы, потому как боевой задор думы о пище отбивает напрочь. Чтобы о том помнить, нужно иметь особый склад, а этот тут же направился проверять сумы на предмет съестных припасов.

Боярский род Смолиных издревле проживал в Звонграде. Граду насчитывалась не одна сотня лет, и прозван так он был за малиновый звон колоколов на звонницах. Еще в стародавние времена, когда вера православная только-только пускала корни на славенских землях, именно здесь был возведен первый собор, а не в столице, где тому противились служители древних и отринутых ныне богов. За свою долгую историю град не раз переживал взлеты и падения. Были дни, когда он соперничал по богатству, количеству населения и силе дружины со стольным градом Брячиславлем, а случалось, что от его населения оставалось не больше сотни человек, ютящихся в землянках. Град был трижды сожжен дотла и вновь возрождался, словно легендарная птица, становясь еще краше. Неизменным оставалось только одно: и в радостях, и в горестях с жителями града был род Смолиных. Одна из войн унесла почти весь боярский род, уцелел только боярич-младенец. Больно кочевники осерчали и на Звонград, и на самих Смолиных, кои город стерегли. В ту осаду от жителей, считай, никого и не осталось, все Смолины на стенах крепостных смерть приняли, последним пал глава рода, Горислав. Не повезло витязю: лишенным сознания взяли в полон. Лютой казнью за стойкое сопротивление казнили, да только долг он свой исполнил до конца, сумел задержать орду и дал время великому князю собрать войско, дабы тот достойно встретил супостата. Младенца, последнего из рода, спасла няня. Спасла, а сама рассудок утратила, так как в господском тереме заживо сгорел ее единственный сын, другого Отец Небесный не дал. От того мальца род Смолиных вновь развился в крепкое древо, и снова судьба его была накрепко увязана со Звонградом.

Вот к этому роду и принадлежал Градимир, которого Виктору посчастливилось вырвать из рук разбойников. Видит бог, сам он об этом и не помышлял, но так уж сложилось. К удивлению Волкова, боярич оказался не кичлив. Он уже не первый год нес службу. Каким ему только воеводой ни приходилось числиться: был он и осадным – это, считай, комендант пограничной крепости; и сходным – это уже скорее разведывательный отряд; и посыльным – это как командир отдельной части с особым заданием… Одним словом, в этих воеводах голову сломишь. Так вот, за время службы он научился ценить человека, но не его положение.

Так уж вышло, что Виктор сумел себя показать в выгодном для себя свете. Те шестеро без урона сумели взять самого Градимира да убить двоих его боевых холопов. Ребятки были не промах, по полтора десятка лет лямку тянули и опыт имели весьма богатый, а этот один, не запыхавшись, порешил всю ватагу. Понятно, что воеводу взяли из тщательно подготовленной засады, но это объясняет, как его смогли прибрать, и ничуть не объясняет, как сумел отличиться скоморох. Боярич далеко не был уверен, что, выйди он один против той шестерки, смог бы одолеть татей. Нет, если бы в рубке мечами, то очень даже может быть, вот только все они при себе имели огненный бой. К тому же стреляли в скомороха дважды, а это уже совсем иная песня.

Звонград произвел на Виктора двоякое впечатление. Все ему было привычно и знакомо, так как Добролюбу за годы кочевой жизни случалось подолгу бывать и здесь, но вот Виктор оказался тут впервые и во все глаза рассматривал город. К тому же он ощущал себя так, будто попал в прошлое. Он уже полностью уверился, что это другой мир, но улицы и вся окружающая обстановка очень напоминали Россию прежних веков. Град практически полностью был деревянным, хотя стены частично возведены из камня. Тут, наверное, строительство велось по мере появления в городской казне достаточных средств, деревянные-то стены возводить не в пример быстрее, и стоили они на порядок дешевле. К примеру, приграничную деревянную крепость со всеми постройками местные мастера могли возвести за неполный месяц, и это с учетом того, что нужно лес повалить да каждый ствол ошкурить. Виктор сильно сомневался, что его современники смогли бы работать так же споро, даже с использованием механизмов.

У них в городе на территории больницы начали возводить церковь, но не простую, а бревенчатый сруб. Заказывается такой сруб в регионе, где развита деревообратывающая отрасль. Проект полностью подготавливают, а потом согласно документации доставляют все комплектующие; заказчику остается только сложить этот своеобразный конструктор в одно целое. Так вот, ту церквушку собирали больше двух месяцев, и на момент, когда с Виктором случилось несчастье, еще не закончили. Здесь такую церковь сложили бы за день. Скажете, все зависит от количества рабочих? Допустим. Но ведь у местных работяг нет никаких специализированных инструментов и механизмов, все вручную, порой при помощи одного топора. Безусловно, развитие и цивилизация – это хорошо и даже прекрасно, вот только лень она и в Африке лень, и в параллельном мире.

Представленный мысленно город очень уж напомнил Виктору Москву. Впрочем, такую планировку сейчас имели практически все города. В центре располагался кремль, последний рубеж обороны города и его цитадель. Там сосредоточены арсенал и постоянный гарнизон, а также все приказы, присутственные места и палаты городового воеводы, где собиралась городская дума. В этот орган городской власти, кроме глав всех боярских родов, входили: представители простого сословия, по одному от каждой слободы, и представители купеческого сословия, по одному от каждой гильдии, коих было три. Купечество вообще играло здесь важную роль, поскольку город располагался на большом торговом тракте. Основные улицы, словно спицы колеса, тянулись к ступице, кремлю, поперечные образовывали кольца. Вот так вот незатейливо. Сам Виктор был из провинции, в Москву приезжал лишь однажды, поэтому такой столичной достопримечательности, как автомобильная пробка, ему увидеть не довелось, но о том, разумеется, много слышал. Говаривали, основной причиной этих пробок была неудачная, на манер этой, планировка улиц, доставшаяся от давних времен. Может, и не так, про то он точно сказать не мог, но отчего-то подумалось именно об этом.

На центральной площади возле кремля располагался основной источник достатка города – рынок. Глядя на него, Виктор вдруг почувствовал, что на него дохнуло чем-то родным. Вот стоят рядами лавки, ну прямо один в один контейнерный рынок из его мира. Откинутые козырьки, которые в непогоду используются как навесы, а во время торговли – как прилавок, к которому подходят покупатели и рассматривают выложенный товар. Некоторые образцы висят на специальных крючьях или натянутых бечевках. Но схожесть с современными российскими рынками тем и ограничивалась.

Все постройки были бревенчатые. Люди, расхаживающие по проходам (а считай, по улицам), одеты в совершенно непривычные одежды. Вот, казалось бы, особого разнообразия нет: кафтаны, рубахи, сарафаны, платья… Ан нет. От разнообразия и от ярких, насыщенных цветов одежд рябило в глазах. Виктор как-то слышал, что в Средние века все было мрачное и серое. Мол, краска для тканей была не в пример дорогой, а стало быть, дорого стоили и сами ткани, из которых шились одежды. Возможно, и так. Может, мужчина мог себе позволить за всю жизнь лишь один кафтан. Впрочем, так оно, по сути, и было. Вот только эта дорогая краска настолько крепко въедалась в ткань, что хранила яркий цвет не до первой стирки, а на протяжении нескольких лет.

Припомнив еще кое-какие реалии земной жизни, Волков удивленно покачал головой. В их просвещенный двадцать первый век на рынке можно запросто провалиться в лужу чуть не по колено, и это при асфальтовом покрытии! Покупатели продираются сквозь ряды в поисках вожделенного товара, проявляя чудеса акробатической ловкости. Даже провалившись таки в лужу и хватанув обувью воду, с маниакальным упорством продолжают поход за покупками. И плевать торговцам, что люди едва не утопают, плевать и администрации рынка, которая не удосужилась нормально спланировать участок и устроить дренажную систему. Мучаются люди? А пусть мучаются, деваться-то им некуда, все одно сюда придут, так чего тогда лоб морщить и мошной трясти, устраивая все по-человечески… Здесь отношение к покупателю было совсем иным. Проходы между лавками, выстланные досками, были довольно широкими, так что особой толчеи не наблюдалось, хотя народу собралось немало. Очевидно также, что владельцы лавок отвечали за чистоту и порядок вокруг своих заведений. Имелась на рынке и просторная площадка, на которой выстроились ряды телег. Вести торг с повозок строго-настрого запрещалось: хочешь торговать – пожалуйста, бери в наем лавку и торгуй на милость. Кстати, не так дорого. Крестьянину, понятное дело, лавка ни к чему, для них были предусмотрены крытые ряды.

Если это удивило Виктора, то не произвело впечатления на остатки памяти Добролюба: уж что-что, а рыночные порядки ему были знакомы хорошо, вон и площадка для скоморохов, нечего им делать среди торговых рядов, если только в качестве зазывал пройтись. Не сказать что так уж все в Брячиславии были приучены к порядку, этот обычай как раз был в процессе становления под давлением непоколебимой воли великого князя Миролюба и под его пристальным взором. Звонград в вопросе чистых и пригожих улиц, и рынка в частности, опережал даже столицу. В стране всячески поощрялось частное предпринимательство: малый и средний бизнес, как говорили в его мире. Те, кто налаживал какое-либо производство, получали послабления в податях. А если в деле усматривался государственный интерес, то вполне можно было рассчитывать на казенные деньги в случае нехватки средств, чтобы самостоятельно поднять производство.

Одним словом, Миролюб оказался реформатором. Он решил развить экономику, а вот воевать ни с кем не стремился, в отличие от своего батюшки. Тот все соки из страны готов был выжать, жилы надорвать, но на любой косой взгляд ответить силой оружия. Правда, сколько Миролюб ни стремился к спокойной жизни, ничего-то у него не выходило. Если с другими договориться худо-бедно еще получалось, то вот Гульдия никак не хотела жить в мире. Причина этого всем давно известна. Так уж сложилось, что большой торговый тракт проходил, не задевая их земли. Через Гульдию шел северный путь, а ее правителям хотелось оседлать обе торговые артерии. Вот и бились они то с Фрязией, которую уже изрядно потеснили, но до тракта так и не добрались, то с Брячиславией – этот соперник все же считался менее серьезным, однако добиться успеха пока не получалось. Хотя поначалу гульды теснили несговорчивых брячиславичей, но потом все возвращалось на круги своя. А уж после того как поставили Обережную, гульдам и вовсе стало кисло. Но вот не сдавались они, хоть тресни.

Подворье боярина Смолина, полкового воеводы (это, считай, один в один полномочия генерал-губернатора, даже поболее того), располагалось в Вороньей слободке. Отчего такое неблагозвучное название? Так откуда взяться благозвучности, если над этим местом после последнего падения града, пятьдесят лет назад, когда только кремль и удержался, долго кружило воронье? Бои там были самые жуткие, потому как боярские подворья располагались именно в той стороне. Находились умники, которые указывали, мол, воеводе можно бы подворье свое и в кремле устроить, благо места там в избытке и одна воеводская усадебка никак не потеснит воинский люд. Но Световид только ухмылялся в ответ и говорил, что ему вполне пригоже жить на том самом месте, где веками проживали представители их рода.

Едва рассмотрев приближающихся всадников, привратник поспешил распахнуть ворота. Негоже бояричу протискиваться в калитку, хоть сам он и утверждает обратное. Не имело значения, как именно выезжали или въезжали бояре и их домочадцы, верхом или в карете, путь их пролегал только через открытые нараспашку ворота, и никак иначе.

– Здрав будь, боярич, – задорно поприветствовал старичок, отвешивая земной поклон.

Градимир не стал чиниться и в ответ склонил голову. Вот вроде и едва кивнул, но видно, что проделал это с уважением к годам старика, который верно несет службу уже не один десяток лет.

– Поздорову ли путь прошел? – дрогнувшим голосом спросил привратник. Цепкий взгляд выхватил и непорядок в одежде, и несколько потрепанный вид, и повязку на кисти. А отсутствие двоих боевых холопов только подтверждает догадку: что-то прошло не так. – Как ты, боярич?

– Нормально все, Стоян. Вот только Белугу и Судимира тати побили.

– Царствие им небесное. Стало быть, и Буяна того… – Это, наверное, про коня, потому как Виктор точно знал: боярича сопровождали всего двое холопов.

– Под выстрел попал, бедолага, мучился, пока не добили. Отец-то дома?

– Дома, боярич. Я послал Вертка, поди уж знает.

Градимир проехал прямиком к дому и спешился возле крыльца, где у него перенял скакуна конюх. Там же подобрали узду и у Виктора, который вел второго коня в поводу. Да и мудрено это – ехать верхом, если на коня навьючена тяжелая сума да оружие. Не пристало нагружать всякой всячиной боевого коня, ну да иного под рукой не оказалось, чай, уж не рассыплется.

Деревянный восьмигранный барабан совершил несколько оборотов и замер. Одна из граней отъезжает в сторону, открывая доступ вовнутрь. Окошечко совсем малое, только руке и пролезть, что там внутри, особо не рассмотришь, а потому остается вслепую запускать руку и, нащупав деревянный кругляш, забирать его, чтобы явить окружающим, да не захватить лишний, – тебе положен только один, иначе ничегошеньки не получишь, хоть и улыбнется Авось. Жалко отданную копейку, поэтому лучше не мудрить.

Мужчина долго перебирает кругляши внутри, размером с орех, но они все одинаковые, круглые, покрытые лаком, отчего ни заусенцев, ни шероховатости не чувствуется. Ладно. Была не была. А вдруг вот именно сейчас… Уж три копейки отдал, чай, утку за эти деньги купить можно. Наконец пальцы вцепились в кругляш. Он. Вот ей-ей, на этот раз он. Оказавшийся на ладони жетон весело улыбается немудреной улыбкой, простенько так – точка, точка, два крючочка, но вот рожица развеселая сразу видна.

– Опять не повезло. Извини, дружище. Кто еще хочет испытать свою удачу? – принялся зазывать парень, забирая у крепкого мужика с окладистой бородой бирку и отправляя ее обратно в барабан.

– Да как это такое возможно?! – Возмущению проигравшего нет предела.

– Ты чего кричишь? – удивленно поднимает бровь парень.

– Я ведь уж в третий раз тяну, и все без толку.

– Ну не везет. Я-то тут при чем? Не улыбается тебе удача, знать, не твой день.

– Дак в третий раз!

– Да хоть в сотый. Я же говорю – проходи мимо, не твое это – с удачей тягаться.

– Люди добрые, а ить он нас дурит. Вот как есть дурит.

– А виру за наговор заплатить не хочешь? – вдруг построжел улыбавшийся все это время парень. – За такие слова и ответить можно.

– Все одно нечисто тут. – Мужик обвел взглядом собравшуюся толпу человек в двадцать, призывая их быть свидетелями да и поддержать его, чего уж там. Шутка ли, три копейки на это дело истратил, а прибытку никакого.

– Хорошо. Люди, вот мой барабан, я отхожу в сторону, пожалуйста, проверяйте, все честь по чести. Сто бирок, одна к одной. Одна бирка с пометкой – полтина, одна – десять копеек, одна – пять копеек, одна – три копейки и двенадцать – по копейке. Вот он я, никуда не убегаю и никуда не лезу, сами рассудите, вру я иль нет.

– Да чего завелся-то. Уж чуть не десяток раз все проверено. Отойди в сторону, дай счастье спытать. – Мужик купеческой наружности, не сказать что первой гильдии, но не крестьянин и не ремесленник, подошел к барабану и, отдав копейку, засучил рукав. – Крути, ядрена Матрена.

Виктор, задорно улыбнувшись, принялся вращать барабан, не быстро, так, чтобы бирки могли основательно перемешаться. Если вращать быстро, их просто прижмет к стенке, а этого не надо. Барабан вращается, внутри с глухим перестуком перекатываются бирки.

– Ну что, хватит?

– Не, еще чуток, – возбужденно проговорил купчишка. – А ну, стой. Эх, была не была. – Рука скользнула в нутро барабана, а затем явила на всеобщее обозрение бирку с надписью под лаком по обеим сторонам «50 копеек».

– Эвон подвалило!

– Глянь, купчина полтинник достал!

– Оно завсегда так, деньги к деньгам.

– А и то правда.

Купчина стоял довольный, выслушивая все то, что вокруг люди говорят. На лице застыла блаженная мина, оно и понятно: удача улыбнулась в малом, стало быть, и в большом сторонкой не пройдет.

– А дай я, – снова загорелся давешний мужик.

– А ну как не свезет, тогда что? Опять будешь говорить, что обжулили?

– Да чего ты! Видно же, что все по-честному.

– Ну что же, погоди, сейчас выигрыш отсчитаю.

У Виктора, разумеется, имелся и целый полтинник, но он намеренно начал отсчитывать по копейке под пристальным взглядом толпы. Полтинник что? Он один. Отдал – и все, а тут процесс занимает какое-то время, горка монеток растет на глазах, азарт захлестывает даже того, у кого и мыслей не было играть. До этого момента были счастливчики, вот только больше десяти копеек не выигрывали, а тут пятьдесят, так что действо нужно обставить как следует, со вздохами и чуть ли не причитанием, мол, жалко расставаться, прямо страсть. Глядя на такую картину, люди расправляют плечи: как же – лотерейщику плохо, это ж хорошо. В этот момент никто не считает, сколько уже было отдано в те руки, которые сейчас отсчитывают выигрыш.

Отсчитав положенное и пожав руку купцу, Виктор взял бирку и, нарочно показав ее людям, бросил в барабан. Однако когда он собрался было закрыть крышку восьмигранника и начать его вращать, игрок воспротивился:

– Не желаю я, чтобы барабан вращали!

– Это как это? – взметнул брови лотерейщик. – Я, стало быть, бирку бросил вовнутрь, она сейчас сверху лежит, а ты хочешь ее ухватить? И где тут честность с твоей стороны?

– А вот и глянем, мой сегодня день или нет, есть здесь обман или все по чести, – выпятив губу, нагло заявил мужик.

Виктор хотел было запротестовать, но понял, что толпа на этот раз не на его стороне: всем жутко хотелось, чтобы он опять полез в свой карман. Негатив ему был не нужен. С другой стороны, кто сказал, что этот мужик непременно ухватит выигрышный жетон? Шанс, что промажет, весьма велик. Ведь чтобы увидеть бирки в барабане, нужно очень внимательно присматриваться – отверстие небольшое, освещения в нем нет, – а кто позволит? Придется рискнуть, потому как расположение толпы дорогого стоит.

– То, что он хочет сделать, – не по правилам. Бирка сейчас лежит сверху, приходи и бери. Но я соглашусь на это. Один раз. Чтобы показать всем и ему в первую очередь, что на всякого мудреца довольно простоты. Плати пять копеек.

– Это не по правилам. Попытка стоит копейку, – тут же возмутился мужик.

– Перед тем как достать бирку, я должен вращать барабан, ты хочешь не по правилам, а за то плати.

– Верно!

– Ага, хитрец какой, бирка сверху, а он так же хочет за копейку!

– Плати или отходи! – послышалась разноголосица из толпы.

– Да ладно вам, – отмахнулся мужик. – Держи.

Пять копеек легли Виктору в руку, и он сделал приглашающий жест. Ну кто тебе виноват? Тебе ведь славенским языком сказали – не твой день. Нет, мы же самые мудрые. Мужик растерянно смотрел на бирку с улыбающейся мордочкой, а вокруг бесновалась довольная толпа. А что, очень даже весело посмотреть на то, как кому-то не повезло, если это не касается тебя, разумеется. Опять же никто не выглядит настолько забавно, как тот, кто хотел обмануть другого, а обманулся сам.

– Обман!!! – взревел мужик. А как же иначе-то, конечно, обман, ведь он сам видел, как бирку бросили внутрь, она должна была оказаться сверху, а ее нету. Как есть обман!

– Чего шумишь? – А вот и десятник городской стражи.

На рынке всегда присутствует пара патрулей. Ничего не меняется за века, даже в других реальностях, вот нельзя без блюстителей порядка, и все тут. С другой стороны, действительно по-другому не получается, потому как вседозволенность грозит многими бедами. При виде стражников Виктор вздохнул с облегчением. Проигравшийся совсем с ума сошел и начинал нарываться, такого Волков спустить никак не мог, да и Добролюб, нужно заметить, не отличался большой выдержкой, так что еще чуть – и понеслась бы. А вот когда вмешиваются представители власти – это совсем иное дело.

Никто не желал иметь сложностей с законом, здесь он был весьма суров. Тут о правах человека ничегошеньки не слышали, и если попадешь на галеры, в рудники или на каменоломни – девяносто девять из ста, что до конца срока не доживешь. Так что шутить с законом – себе дороже. Но существовала и альтернатива: заплати виру – и живи дальше, вот только вира была немалой, эдак раз-другой – и можно остаться без штанов. А зачем тогда связываться? Поэтому предприятие Виктора было чин чином записано в приказной книге, правда, с игорным бизнесом здесь было никак, а потому он прошел как скоморох, да и бог с ним. Главное, дело делалось.

Виктор долго размышлял над тем, чем бы таким заняться, чтобы устроить свою жизнь, но ничего путного придумать не мог. По всему выходило, что жить так, как былой Добролюб, он не хотел. Нужно было где-то осесть, обзавестись домом. У него уже были немалые деньги, двести рублей – это весьма серьезно, но их было не так чтобы и много. Этой суммы хватило бы, чтобы поставить дюжину обычных изб или одно крепкое подворье с большим домом и постройками, но не более того. Оставались вопросы, где этот дом поставить и чем жить дальше.

Если оставаться скоморохом, то это априори означало продолжение кочевого образа жизни. И тогда в качестве дома мог выступить только фургон, который, разумеется, можно сделать куда более комфортабельным, чем существующие ныне. Почему так? А по-другому и быть не может. Если его заносило в город, куда совсем недавно приезжали скоморохи, то сборы были скромными, потому что публика успевала утолить зрелищный голод. Это вынуждало продолжать путь. По всему выходило: оставаться на одном месте и сохранять прежнее занятие нельзя.

Была мысль открыть мастерскую и начать производство чего-либо. Да хоть тех же замков. Но тут появлялась иная трудность: чтобы открыть свою мастерскую, нужно как минимум закупить станки, а то убогое оборудование, которое имелось в наличии, стоило весьма недешево. Так что наличных денег вроде как много, но в то же время не очень, во всяком случае, на перспективу никак не хватит.

Возникла идея воспользоваться тем, чем повсеместно и во многих книгах начинают заниматься главные герои, попадающие в Средние века, а именно – «изобрести» пилораму. А что, простой подход, но вполне действенный. Доски всегда и во все времена будут пользоваться спросом, опять же не только доска, но и брус и рейка. Но с этим он опоздал: уже на протяжении почти полувека пилорамы вполне себе существовали и исправно поставляли продукцию на рынок, как внутренний, так и внешний. Кстати, одной из серьезных статей дохода уже знакомого Виктору боярского рода Смолиных было именно деревообрабатывающее производство, и доски в частности.

И тут его осенило. Игорный бизнес! Это дело такое, что с прибытком будешь всегда, если только власти лапу не наложат или не запретят. Тогда – неизбежный конфликт с законом, а оно ему надо? Можно, конечно, и усомниться: небольшая численность населения, у большинства – скромные доходы, но тот, кто жил в России конца девяностых – начала двухтысячных, на такие заявления только ухмыльнется. Виктор проживал в небольшом городке с населением всего-то в восемьдесят тысяч человек, ну с непрописанными набежит сотня, а вот хоть примерно прикинуть количество залов игровых автоматов он нипочем не взялся бы, потому как не представлял, сколько их было. В то время эти заведения были практически на каждом углу, а монетные аппараты и вовсе просто стояли на улицах. И все это приносило постоянный доход, при том что население жило весьма небогато. Даже когда все это запретили, представители игорного бизнеса ушли в подполье и продолжали свою деятельность. Это не выступления скоморохов, которые могут приесться, это жажда наживы: положить копейку, чтобы выиграть рубль.

Так что он ни на минуту не сомневался, что это будет приносить постоянный доход. Другой вопрос, как долго на его занятие власти будут смотреть сквозь пальцы, ведь очень скоро таких дельцов окажется великое множество. Опять же конкуренция возникнет. Значит, Виктору оставалось снять сливки. Серьезную ставку именно на этот вид деятельности он делать не собирался.

А вот чем именно заняться, это вопрос. Здесь с аппаратами, даже механическими, проблема. И тут ему припомнились барабаны с моментальной лотереей. А что, чем не аппарат? Правда, там использовались запечатанные бумажные билетики, но бумага здесь была дорогой: одна десть, то есть двадцать четыре листа писчей бумаги, стоила целый рубль. Но если бумажные билеты заменить деревянными бирками, то совсем иное дело.

Изготовление вращающегося барабана с открывающимся окошком и сотни бирок обошлось ему всего-то в тридцать копеек. Вообще-то дорого, но и устройство было не совсем простым. Сам-то барабан с рамой стоил пять копеек, столько же пришлось уплатить за металлические части, сотню деревянных кругляшей изготовили за две копейки, а вот чтобы покрыть все это лаком, разрисовать, дабы ярко было и в глаза бросалось, пришлось выложить восемнадцать копеек. Ну так для сравнения. За 33 копейки можно купить пуд свинины, за 40 копеек – тушку осетра, сани конные – за 1 рубль 20 копеек, пару оглобель – за 1 копейку, избу поставить – за 16 рублей, это с материалом и работой, пару простых сапог купить – за 40 копеек, сотню малых гвоздей изготовить стоит 9 копеек. Одним словом, копейка, в мире Виктора ничего не стоившая, здесь была весьма весома. Пришлось заказать и легкий складной столик, да за него еще уплатить три копейки.

Вот так вот на звонградском рынке появился первый лохотронщик. Предприятие, как и рассчитывал Волков, имело просто бешеный успех. Еще бы: тут не нужно бороться, проявлять ловкость или избыток ума. Все в руках Авося. Отдал копейку, сунул руку – и коли удача тебе улыбнется, получи выигрыш. В первый день он заработал целых два рубля пятьдесят пять копеек, шутка ли! Это чистыми, без учета выплат выигрышей, а их было несколько штук, правда, все до десяти копеек. Не обошлось и без недоверия. Но Виктор терпеливо отходил в сторону и предлагал людям самим проверить, все ли соответствует его словам. Толпа чуть ли не на зуб пробовала барабан и бирки, не находила никакого подвоха, и все возвращалось на круги своя.

– Ну дак чего шумишь?

Десятник, как видно, был в плохом настроении. А как оно может быть приподнятым, если в твоем округе какой-то идиот вздумал науськать толпу на беспорядки. Кому отвечать за все? С кого будет спрос, коли выйдет какое непотребство? Вот то-то и оно. Ладно если бы кто-то с костями игральными попался, а этот ведь чин чином в казну пошлину уплатил, стало быть, под защитой закона, а значит, и стражи.

– Дак, господин десятник, я же…

– Что – ты же?

– Дак обман… – продолжал неуверенно лепетать мужик.

– Обман – это то, что ты хотел вытворить, а только верно тебе сказали: на всякого мудреца довольно простоты. Но я тебе проще скажу: на всякую хитрую задницу найдется… – В ответ на это толпа грохнула таким дружным хохотом, что Виктор буквально ощутил, как вздрогнул барабан, который он как раз вертел.

Осмеянный мужик во избежание дальнейших насмешек поспешил ретироваться. Этот день для Волкова оказался особенно удачным, так как заработок перевалил отметку в два рубля, и это несмотря на то, что были еще выигрыши, не такие крупные, но все же. Толпа повалила валом. Купчина сделал свое дело: народ завелся не на шутку, всеми завладела жажда быстрой наживы.

Вот странное дело. Вроде как и мир другой, и время другое, а рынок практически прекращал свою деятельность примерно в четыре часа пополудни, как и в современной России. Вернее, торговля продолжалась, но количество народу резко уменьшалось, крытые торговые ряды для крестьян пустели, как и площадка для повозок. Продолжали работать только лавки, но волна покупателей превращалась в скудный ручеек. Возможно, это вызвано тем, что крестьяне после обеда сворачивали торговлю, так как еще нужно было поспеть вернуться домой, возможно, люди старались сделать покупки как можно раньше, чтобы оставалось еще время на другие дела, а возможно, имели места оба эти фактора.

А коли так, то и Виктору торчать в ожидании, когда появится желающий сыграть, не было смысла. Поэтому он собрал свои нехитрые пожитки и направился домой. Именно домой. Нет, он не купил себе подворье, еще чего не хватало – отдавать шестьдесят рублей на его покупку! Вот так вот: поставить избу поодаль – всего-то шестнадцать рублей, а в самом граде цены сразу взлетали до небес. За стенами не особо много места, поэтому недвижимость дорогая. Он обосновался в Мастеровой слободке, в Сапожном переулке: как нетрудно догадаться, здесь стояли один к другому домики сапожников, которые с утра до вечера тачали обувку.

Сапожники были самой различной квалификации и шили самую различную обувь, от восемнадцатикопеечных башмаков до двухрублевых сапог, кои по карману только боярам да богатым купцам. Виктор видел сапоги, которые стоили два рубля, и что говорить: потом ловил челюсть, потому как представить, сколько стоила бы такая обувка в его мире, он не мог. Это настоящее произведение искусства, вот только предназначено оно не для любования, а для носки.

Постой он себе нашел за весьма приличную плату. С него брали тридцать копеек в месяц, но Виктор рассудил, что таскаться лишний раз в посад ему не с руки, далековато. Да и заработок позволял платить такую сумму. А вот Сапожный переулок подходил как нельзя лучше: и от рынка недалеко, и околоточная изба располагается рядом, так что лихие люди не больно-то любили здесь шалить. Так спокойнее, приключения ему без надобности. Совсем. Не было у него тяги к ним, а вот тихой жизни хотелось, но только чтобы не в нужде.

Однако мысли выкупить этот домик у него не было, хотя намеки от владельца проскальзывали регулярно. Подворье принадлежало сапожнику, живущему в соседнем доме. Здесь раньше обитал его брат с семьей, но в моровое поветрие в прошлом году померли они, а дом остался, других наследников нет, свои дети слишком малы. Савося, хозяин, сразу предупредил, что если покупатель объявится, Добролюбу придется съехать, а если сам выкупит, то и разговору не будет. Но Виктор не повелся на такой намек. Квартировать – это да, а вот жить… Не нравилась ему слободка. Теснота, дворы махонькие, ютятся один к другому, улочки узкие. Не то.

За день он изрядно настоялся, так что ноги гудели. Но не отдых ему сейчас нужен. Это на рынке день считай закончен, а до темноты времени еще изрядно. Ну и как тут быть? Впрочем, за три недели у него уже устоялся какой-никакой уклад.

Утро начинается с зарядки, без этого никуда, иначе тело не поймет и взбунтуется, ломота проникнет во все мышцы. После рынка также необходимо кровушку разогнать, ничего не поделаешь, Добролюб был привычен к подвижному образу жизни. Но это Виктору не в тягость: после второй разминки он словно повторно просыпался. А вот теперь можно заняться чем-нибудь полезным, к примеру, пройтись по лавкам. С одной стороны, возвращаться на рынок не с руки, но с другой – нагруженный барабаном и столиком, не больно-то отоваришься. Или можно сходить на рыбалку, как раз к вечернему клеву поспеет, а к закрытию ворот воротится в город. Можно и в поле заночевать: на завтра намечался выходной. Правило давать себе день роздыха он отменять не собирался – не помирать же, добывая хлеб насущный. Хотя не больно-то он перетруждался. Но причина скорее в том, что в понедельник народ на торжище практически не приходил, а коли так, то и ему прибыток скудный.

Не сказать что он был заядлым рыбаком, но какой-никакой толк в этом знал, к тому же рыбалка – благовидный предлог выйти за стены города. Он совершал такие прогулки регулярно. Как говорится, никогда не складывай все яйца в одну корзину. Вот и он не складывал. Свое состояние, полученное от Смолиных, он разделил на три части и спрятал в трех разных местах. Сейчас он устроил еще один, четвертый, схрон, в нем уже было серебро, заработанное на рынке. Деньги в него он переправлял регулярно, да и рыбку свежую с пылу с жару он сильно уважал, так что все одно к одному.

Ну не было в этом мире банков. Если требовалось сохранить ценное имущество, то обращались за помощью к добрым знакомым, под честное слово. Кстати заметить, под этот эфемерный документ заключались сделки на огромные суммы. Виктор уже давно не придавал значения выражению «ударили по рукам», а оказывается, все имело под собой реальные основания. У Виктора, понятное дело, в таких знакомых наблюдался некоторый дефицит, поскольку Добролюб, несмотря на вполне дружелюбную натуру, по жизни был одиночкой. Так что доверить свой капитал Виктор мог только землице. Она, родимая, не выдаст, если только случай какой, ну так на тот случай и схрон не один.

Хотя Волкову все больше нравился этот мир, благостным он не был. Впрочем, подтверждение тому он получил практически сразу по прибытии сюда. Так что он предпочитал к неприятностям готовиться заранее, отсюда и тайники, и жилье поближе к околоточной избе.

Виктор уже направился было за снастями, но передумал. В конце концов, у него на руках только четыре рубля, деньги немалые, но не та сумма, чтобы спешить положить ее в укромное место. Рисковать, конечно, не нужно, но вот отчего-то лень стало идти к черту на кулички, а потом еще и сидеть с удочкой, не возвращаться же с пустыми руками.

– Здрав будь, сосед.

– И тебе не хворать, Савося.

Вот и хозяин пожаловал – наверное, с инспекторской проверкой, не порушил ли чего квартирант. Такие наскоки сапожника Виктора каждый раз напрягали. Не любил он, когда к нему бесцеремонно лезли, а у этого была такая привычка. Без спросу мог запросто пройти в избу, обнюхать каждый угол, заглянуть в чугунки, чтобы выяснить, чем квартирант питается. Волков всегда старался сдерживаться, но на сегодня лимит терпимости в отношении наглецов у него был исчерпан.

– А ты никак нынче на рыбалку не идешь? Ить вроде через день хаживаешь.

– Не хочется возиться с рыбой. Вот посижу на завалинке. Тишина, благость.

– Ага, понятно.

– Савося, ты куда?

– Дак в избу, – искренне удивился окликнутый мужик, уже стоя на крыльце.

– А неча тебе там делать, – вдруг рубанул Волков.

– Это как это?

– Дак я тебя в гости вроде как и не звал.

– Дак дом-то – мой.

– Э нет. Ты домик мне сдал? Деньги и за этот месяц, и на месяц вперед взял? Вот и выходит, что до конца месяца дом этот мой и рухлядь в нем тоже моя, – ухмыльнувшись, осадил его Виктор.

– А вот это ты видал? – О как фигуристо он может фигу крутить!

– Воля твоя. Ты хозяин – как скажешь, так и будет.

– То-то же.

– А то как же. Твоя взяла. Давай тридцать копеек.

– Какие такие копейки?

– Те, что тебе за постой плачены. Остальное за этот месяц пусть тебе остается, а то, что за следующий дадено, вертай взад.

– А это как же?

– А вот так. Раз уж от тебя покою нет никакого и жить без твоего догляду никак, то съезжаю я отсюда. Найду другое жилье.

– А ну как я не отдам?

– Так и не надо. Но тогда шел бы ты по своим делам, но только не здесь. Не смотри на меня, как Ленин на буржуазию.

– Чего-о-о?

– Да ничего. Иди, говорю, коли деньги взад отдавать не хочешь.

Виктор ничуть не боялся под вечер остаться без крыши над головой. Во-первых, жадная – или, если хотите, хозяйственная – натура Савоси никак не позволила бы ему расстаться с месячной платой за постой, а его личная жаба в виде рачительной и домовитой женушки сроду не согласилась бы потерять такого клиента, как Виктор. Это в знатных домах бабы полностью бесправные, а у простолюдинов все проще. Баба вполне может подать голос. Порой как подаст, так уши затыкай и бегом подальше. И то сказать, тридцать копеек лишними не бывают, а за год почти четыре рубля получается, это ж какие деньжищи! Опять же за подворье нужно платить пошлину в казну. Во-вторых, в городе целых четыре постоялых двора, ярмарки пока никакой не наблюдалось, а потому найти угол можно без проблем, и вышло бы куда дешевле. Но вот хотелось отдельно жить, а тут Савося со своим доглядом.

Виктор выпроводил «инспектора». Судя по порывистым движениям, тот сейчас отправится распространять по переулку весть о том, какой нехороший человек его постоялец. Вот так походит по знакомым, поднаберется решительности, накачается адреналинчиком и, уверенный в своей правоте, придет домой. А там потребует у жены деньги, чтобы бросить их в лицо постояльцу и спровадить негодника со двора. А потом станет очень тихим и благообразным, потому как Мила в молодости, может, и была очень милой девушкой, отличающейся кротостью нрава и застенчивостью натуры, но получилась из нее гром-баба. От прежней скромницы только имечко и осталось. Так что сдуется Савося, как воздушный шарик. Да и не дурак он выгоду терять.

Откинувшись на бревенчатую стену, Виктор закрыл глаза, подставляя под лучи вечернего солнца лицо. Приятный легкий ветерок ласково овевал щеки, и тут на него напала такая истома, что он едва не растекся, как воск. А когда человеку хорошо, то и мысли текут приятные, в такие минуты не место плохим. Он словно находился в полудреме, все образы были буквально осязаемы, а непокорная мысль отчего-то съехала на Смеяну. Вот так вот, ни с того ни с сего, без какого-либо участия с его стороны… Ее образ внезапно возник перед мысленным взором, и стал он его рассматривать со всех сторон… а потом и вовсе дошло до непотребства, потому как рядом с ней оказался он, грешный, и ладно бы просто стоял – куда там, шалить начал, а она, бесстыдница, и пальчиком не пошевелила, чтобы его остановить, даже вроде как и наоборот…

Виктор резко вскинулся и затряс головой. Вот окажись рядом бочка с водой, непременно занырнул бы в нее. Это что получается, он уснул и успел сон увидеть? Лихо. А что это с ним? Э-ге-ге, дело дрянь. Нет, с этим нужно срочно что-то делать. Не сказать что вопрос этот здесь никак не решался, но к продажной любви отношение у него было резко отрицательным.

С другой стороны, а что ему еще оставалось, коли нравы здесь были строгие. Конечно, всякое случалось, вот только происходило это очень тихо, чтобы никто не прознал. Только вдовая и допустит к себе, да и то не каждого страждущего, а лишь того, на кого виды имеет. Одним словом, возможно, но очень уж сложно. Добролюб, тот имел самый разносторонний опыт, в том числе и с чужими женами, причем не только с простолюдинками. Но Виктор решил этим подвигам ходу не давать, мало ли насколько не дружил с головой прежний владелец тела.

Буквально вчера на рынке он повстречал одну развеселую бабенку. Однако, когда услужливая память подсказала, что это жена боярина Брегова, которая имела обыкновение ночью выскальзывать из-под длани мужа и тайно выбираться с подворья, чтобы предаться греху с заводным скоморохом, Волков предпочел сделать морду кирпичом. Знать ничего не знаю, ведать не ведаю. Уж лучше пусть она бросает на него гневные взгляды и насылает проклятия, чем, не дай бог, кто-нибудь про это прознает. У него жизнь одна. К тому же Добролюб был перекати-полем, а Виктор имел твердое намерение вести оседлый образ жизни. Просто он еще точно не решил, чем займется, а пока суть да дело, не сидеть же сложа руки, да и деньги лишними не будут.

Поднявшись, он сладко потянулся и пошел в дом. Нужно припрятать деньги, перед тем как выходить в люди, не носить же с собой столько серебра, когда ему и рубля за глаза хватит. Там, куда он намеревался идти, публика собиралась самая разнообразная, встречались и самые настоящие тати. А что вы думали? Для чего-то же они зарабатывают своим опасным ремеслом деньгу – не для того же, чтобы складывать в глиняный горшочек и, подобно Виктору, зарывать в землю. Так что тратят они свои заработки во вполне официальных местах, покупая вполне официальные блага. Есть, конечно, и те, кто перебивается, только чтобы с голоду не помереть, но есть и иные.

Имелась в этом мире и организованная преступность. Существовала она в форме банд, которые жестоко конкурировали между собой, порой доходя до убийств и не позволяя разрастись преступному сообществу. Немалую лепту в это дело вносили и стражники. Они слыхом не слыхали о правах человека и давили преступность, как гниду, без жалости и зазрения совести. Понятно, что случались и перегибы, но в общем и целом Виктору такие порядки нравились.

Он, конечно, понимал, что зверь обычно не охотится в окрестностях своего логова, но лишиться своих кровных только потому, что нарвался на какого-то безбашенного бандита, тоже не хотелось. Волков для себя решил, что если начнут грабить, то здоровьем своим рисковать нипочем не станет, отдаст все, что есть, потому и при себе не хотел иметь много.

Кружало как кружало, ничего особенного. Обстановка – типичная для средних забегаловок, разве что площадь побольше. Грязь – не сказать что слоями лежит, но имеется. И запахи далеки от тех, что раздаются с кухни или от печи в доме. Пахнет и вполне приличным съестным, и помоями отдает, но доминирует здесь неистребимый запах алкоголя и квашеной капусты. Однако не сказать что все это способствует рвотным позывам, вполне терпимо… если, конечно, вы не чересчур утонченная натура, а Виктор к таковым не относился. К тому же он здесь считался завсегдатаем, питаться-то где-то надо, и не только.

Подавальщицы здесь, помимо обслуживания столов, оказывали и иные услуги. Ничего удивительного, практически официальный блуд, просто церковь и власти делали вид, что ничего подобного здесь не происходит. А что делать, мужикам-то пар спускать нужно время от времени. Сексуальное воздержание никому еще здоровья не добавляло, а очень даже наоборот. Помнится, Волков где-то читал, что в царской России господ юнкеров строем водили в публичные дома, да еще и казенные деньги выдавали на оплату услуг жриц продажной любви. Насколько это было правдой, он не знал, а вот что способно сделать с мужиками длительное воздержание, очень даже видел своими глазами. Такому если в ручки попадешь, то будет он тебя рвать на клочки долго и вдумчиво, если не сможешь с ним совладать.

Добролюб остановился при входе и бросил взгляд на зал. Ничего так, вполне просторное помещение, с дюжиной столов, за которыми вольготно могли разместиться шестеро, если двое сядут с торцов. Ему так много места было не нужно, но тем не менее найти свободный стол пока было возможно. Темнота еще не опустилась на землю, так что народ лишь начал подтягиваться. К тому же стол ему нужен ненадолго, только успеть перекусить, а с этим делом он никогда не затягивал. В земной жизни ему нередко говорили, что ест он быстро по армейской привычке, но Виктор всегда так ел. А чего тянуть-то?

Едва он опустился на скамью, как рядом появилась статная девка, которую звали Голубой. Девушка и впрямь кроткого виду, не иначе как полная сирота или из ханского полона выкуплена. Иначе трудно объяснить, почему она пробавляется таким заработком, ведь все четыре подавальщицы выполняли тут двойственную роль.

– Здравствуйте. – И голосок такой, что сразу хочется пожалеть и защитить. Нет, не своим делом девка пробавляется. Здешняя работница должна быть разбитной, нахрапистой и распутной, а эта – сама кротость. Видать, тяжко ей живется.

– Принеси мне кашу, ломоть мяса, хлеб да кружку пива. – Сам себе Виктор готовил только свежевыловленную рыбу, да и то не всегда: бывало, просто засаливал и вывешивал провялиться.

Здесь пока отчего-то не знали всей прелести потребления пива с вяленой рыбой. Ничего, еще немного – и он их просветит, еще пара дней – и устроит посиделки с соседями. Савосю опять же нужно ублажить, а то будет ходить обиженный.

Вот странное дело, у себя там он кашу не любил. Возможно, армия наложила свой отпечаток, но, скорее всего, ерунда все это. На армейской кухне и борщ готовили такой, что впору помоями называть, однако к нему-то отвращения не появилось. Так вот, кашу он никогда не любил, а вот здесь ел, и с большим удовольствием. Наверное, все зависит от того, как готовить. Несмотря на любовь к борщу, он с удивлением обнаружил, что местные щи, хотя и не имели в своем рецепте картофеля и томатов, были очень вкусные, а самое главное, оказывается, существовало очень много рецептов этого блюда. Совсем необязательно главным ингредиентом являлась капуста, потому как щи могли быть и зелеными, из щавеля или крапивы. Последние, кстати, сейчас были особенно в ходу, так как эта жгучая составляющая в данное время года была молодой и мягкой.

– Больше ничего?

– Погодишь меня. Как поем, пойдем наверх. – На втором этаже имелось несколько комнатушек, предназначенных для известных нужд.

– Хорошо. Квасу прихватить?

– Это как всегда, – согласно кивнул Виктор и, улыбнувшись, легким шлепком придал Голубе направление в сторону кухни. Его отрицательное отношение к проституткам сказалось и здесь. Он всегда имел дело лишь с одной, и она только что приняла у него заказ, причем не только на еду.

Заведение так себе, не фешенебельный ресторан, но готовка, прямо скажем, на высоте. Виктор с удовольствием поел, насытившись от души. Не будучи особым любителем пива, он отдал должное этому напитку здесь. Он точно знал, что на стол подают далеко не лучшее, но то пиво, что продавалось в его мире, с местным просто рядом не стояло. Наверное, все дело в натуральных продуктах, используемых для приготовления местных напитков. От кваса у него вообще голова шла кругом. Он его всегда любил, а местный отличался от привычного как небо от земли, разумеется, в лучшую сторону. Кстати, он тут скорее являлся слабоалкогольным напитком, захмелеть от большого количества можно очень даже легко.

– Ты как здесь оказалась-то? – поинтересовался Виктор, когда они, мокрые, наконец откинулись друг от друга.

Голуба бросила на него долгий изучающий взгляд. К чему ему это знать? Хочет жизни поучить? Попадались такие, а еще были те, кто относился к ней и ее товаркам откровенно презрительно. Встречались и такие, которые всячески высказывали свое сожаление, готовы были заплатить хозяину кружала откупные, чтобы забрать девку к себе в дом, ключницей там или кухаркой, да только намерения их читались на лицах вполне отчетливо. Впрочем, она и на такое была бы согласна, хотя кто ее, холопку, спрашивать станет, да только дальше высказывания намерений дело ни у кого не шло. Справят нужду и тут же позабудут, что там в бреду лепетали. Понять тоже можно: дома-то, чай, законная супружница, которая блуда может и не потерпеть. Бабы-то мужей чтили, но ведь и за ними родня есть, могут и спрос учинить, если берега потерять и кровинушку уж вовсе ни во что не ставить. Опять же святые отцы к блуду совсем уж строго относятся.

Хотя один такой случай ей известен, и девка та обретается ключницей в доме купчины, уже и тяжелой ходит. Вот только выкупил ее вдовый старик, на проказы которого сын, уже полностью вступивший в права, смотрел сквозь пальцы. Ну способен еще отец, так этому радоваться нужно, а то, что сестра или брат появятся, не беда, дело всем найдется, к тому же какой-никакой родне и доверия побольше будет. Есть, конечно, опасение, что в будущем родственничек каверзу учудит, но тут все проще: байстрюк он и есть байстрюк, нет у него никаких прав. А вот признать дите законный сын уже не даст батюшке ни в какую, потому как тогда и до беды недалеко.

Но этот парень никогда не поучал и всегда по-настоящему, без притворства был к ней добр. Никогда не скрывал и не пытался замаскировать, что ему нужно, но в то же время получалось это у него не обидно, а как само собой разумеющееся, а оттого и нравился он ей безмерно. Все же люди просто так имена не дают, Добролюб он, как есть Добролюб. Прислушавшись к своим ощущениям, она вдруг поняла, что интересуется он искренне, потому как ему действительно интересна ее судьба. Но в то же время сказал он это так, что было понятно: не пожелай она отвечать, так тому и быть, ни в душу лезть, ни настаивать не станет.

– Село наше близ границы с Айрынским ханством стояло. В нем вольные проживали, границу со степняками стерегли. Много раз айрынцы подступали к палисаду села, да всякий раз биты были. Но однажды их оказалось слишком много, тогда они большой набег на Брячиславию учинили. Три года минуло, как на наше село напали. Кого не побили – в полон увели. Меня тоже на невольничий рынок свезли. Два года по чужбине скиталась, поменяла двух хозяев, пока меня святые отцы не выкупили. Оказалась здесь.

Церковь способствовала вызволению из рабства единоверцев, не сказать что в большом количестве, но все же. Выкупая рабов у язычников, они не стеснялись возвращать себе затраченные деньги. Поговаривали, что они при этом наживаются за счет перепродажи, но это было не так. Передавая теперь уже холопов новым хозяевам, священники лишь восполняли свои потери, не более того, а если невольник хотел посвятить свою жизнь служению Отцу Небесному, то тут уж в плане денег и вовсе прямые убытки. Однако большинство выкупленных предпочитали вернуться к мирской жизни, даже если раньше были свободными, даже если в те условия, в каких оказалась Голуба. Все же отринуть себя от мира не так просто, а здесь служение было куда более серьезным, нежели в известном Волкову мире, где священнослужители уже давно оказывали услуги населению, связанные с церковными обрядами. Такая вот сфера услуг. Здесь же церковники были строги к своим братьям и сестрам и поистине служили Отцу Небесному и его детям.

Теоретически такие холопы могли выкупиться, об этом четко было прописано в их кабальных грамотах, но на практике получалось иначе: сколько человек ни работал, его долг отчего-то только рос, да еще и на детей переходил.

– Выкупить-то тебя никто не пытался?

– А что, хочешь выкуп за меня отдать? – Ну вот, и этот туда же. С другой стороны, уж лучше один, чем каждый раз новые. И не имеет значения, воротит от него с души или нет.

– Просто интересно. Красивая девка, кроткого нрава, я ведь вижу, что при случае из тебя и хозяйка справная выйдет. Странно это.

– А сам чего же?

– А куда мне? Я же без кола, без двора.

– Не было пока такого, – не выдержав, вздохнула Голуба.

– Жаль.

Голуба вновь бросила на него внимательный взгляд. Нет, не пытается лезть в душу, не играет, ему и впрямь жалко ее. И если за нее кто-нибудь даст откуп, как за Простушу, ту самую знакомицу, он взаправду порадуется. А сам, похоже, и думать не думает о том. Да и вообще сегодня он какой-то необычный, словно и не был с ней только что, она успела его немного узнать.

Попрощавшись с девушкой, Виктор покинул заведение. На улице было темно и тихо. Слышатся только приглушенные голоса из кружала да собачий брех, который разноголосицей перемещался в самые разные стороны, сопровождая редких прохожих. Это днем собачкам лень лаять (ясное дело: устанешь горло драть, когда столько народу шастает), а как ночь – совсем иное дело, скучно им становится, вот и радуются редким прохожим.

Виктор задрал голову к иссиня-черному небу, обильно усыпанному звездами, сложившимися в неизвестные ему созвездия. Вернее, он-то знал многие из них, но то благодаря памяти прежнего Добролюба, а Виктор Волков этого небосвода раньше не видел. Завтра погода опять будет солнечная, на небе ни клочка облаков. Стало быть, опять жара, ну да лучше уж так, чем дождик. Кстати, нужно придумать что-нибудь с легким навесом, чтобы в непогоду можно было спокойно работать, а заодно и тачку какую-никакую соорудить, чтобы свое добро вывозить с рынка. Он вроде и не планировал все время этим заниматься, но пока ничего другого на ум не шло, вернее, на задумку все еще было недостаточно средств: не хотелось начать, а потом встать на полпути из-за нехватки денег.

Идти он старался посредине улицы, на то были причины. Ближе к заборам запросто можно обо что-нибудь зацепиться и растянуться в пылюке, об уличном освещении здесь никто не заботился. Возле тех же заборов хватало теней, где можно было спрятаться так, что тебя и с расстояния пары шагов не заметят, а в полную луну хоть в белых одеждах прячься, потому как тогда контраст такой, что чернота вокруг непроглядная. А коли ты посредине, то и напасть на тебя из закутка не получится. Но сейчас видимость была никакой и без теней: небо-то звездное, но луны пока нет.

Виктор резко остановился, вглядываясь в угол, образованный забором и стеной избы. Показалось или там действительно кто-то пошевелился? Не полагаясь на зрение, он стал вслушиваться в окружающее пространство. Точно, что-то такое слышится оттуда, а вот и сзади. Если лихие, то не иначе как в кольцо берут. «Ох, мама дорогая, да что же за задница-то у меня до приключений такая охочая!» – мелькнула мысль. Ножи сами собой скользнули в руки из чехлов, прикрепленных к предплечьям, в которых находилось по два клинка. Что ни говори, но та встреча в лесу оставила после себя неизгладимое впечатление.

– Экий ты глазастый, скоморох, – послышался из темноты спереди хриплый, надтреснутый голос. Про такой говорят «прокуренный и пропитой», но с куревом тут большие проблемы, так что остается второе. А может, просто голос такой.

– Ты кто и чего хочешь?

Едва спросил, как сзади услышал едва различимые крадущиеся шаги. Но выпускать главаря из поля зрения он не хотел. Почему главаря? Ну он ведь заговорил первым, да и уверенность в голосе свидетельствовала о том же.

– Скажи своим, чтобы стояли на месте, – резко бросил Виктор, явно намереваясь в случае невыполнения требования начинать действовать. Как видно, главарь это четко уловил.

– Погоди, браты. – Шаги замерли, вроде пока ничего не было слышно.

Ударить не смогут, разве только метнуть клинок, но тут уж нужно не терять бдительность, как говаривал товарищ Берия. Судя по тому, как главарь отреагировал на слова Добролюба, он знал о его роде деятельности и, похоже, опасался, что тот применит свои навыки. Значит, их не могло быть двое, да и обращение «браты» явно не к одному, но Виктор смог определить только двоих. Плохо.

– Так чего вы хотите? Если поживиться, то у меня в кошеле не больше пятидесяти копеек, но если они вам так уж нужны, я брошу кошель и пойду своей дорогой.

– Боишься, скоморох.

– Только дурак не боится.

– Это верно. Да только нам дела нет до твоих копеек. Тут земля слухом полнится, будто ты из рук Секача отбил боярича нашего Градимира и за это хорошую плату получил.

– Стало быть, мелочь тебя не интересует. Но тех денег нет.

Плохо дело. Эти сволочи знают о Секаче и его банде, значит, подготовились всерьез.

– Конечно, ты их с собой не носишь.

– Отобрали их у меня.

– Как же, я поверил. О такой улыбке Авося весь лихой люд горланил бы, а нет ничего, все тихо и благостно. Ясно, что денежки не с тобой, но то не беда, проводишь до схрона, там и посчитаемся. Тебе жизнь – нам злато и серебро.

Жизнь она, конечно, дорогого стоила, да и страшно было Виктору не по-детски, к тому же остальных членов банды определить никак не удавалось… Стоп, а вот еще один, спереди и справа, по другую сторону дороги, получается. Это все или еще есть? А рискнет тот, кто идет на скомороха, порешившего Секача и его дружков, ограничиться только двумя помощниками? Может быть. Если расчет строится на том, что клиента сначала приголубят по голове тупым предметом, например кожаным мешочком с песком или банальным деревянным дубьем.

После того как речь зашла о больших деньгах, и Секаче в частности, Виктор сразу уверился, что никто его отпускать не собирается. Договариваться с жертвой, останавливая ее в темном переулке с возгласом: «Жизнь или кошелек!» – в намерения бандитов не входило. Скорее, они задумывали оглушить клиента, оттащить в тихий уголок и выпытать, где денежки припрятаны, благо ни родных, ни близких знакомых. Одиночка он и есть одиночка, так что искать никто не кинется. Пропал и пропал. Разве что жена Савоси расстроится. Где она еще такого клиента найдет, который, не торгуясь, согласился платить озвученную цену за постой. Вместе с уверенностью пришел и какой-то кураж. По телу пробежался озноб, такое у него бывало, когда хотелось побыстрее приступить к чему-нибудь, но было боязно.

Единственное, что еще останавливало: убийство оно ведь и здесь убийство, его легко могли притянуть к ответу. Тут десять раз подумаешь, что лучше – вышка или каторга. С другой стороны, он ведь защищается. Ну да, защищается, вот только никто его не трогает. Он намеревается напасть на людей и по-всамделишному резать их, а вдруг это розыгрыш.

– Ну так как, скоморох? Чего молчишь? Небось уже порты обмочил, – хохотнул главарь.

А чего разговаривать? Он не помнил точно, у какого народа был такой обычай: с теми, кого намеревались убить, не разговаривали. А он собирался сейчас именно убивать. В коллизиях закона в данный момент он разобраться точно не мог, но в одном был уверен: жить ему осталось ровно столько, сколько этим типам потребуется времени, чтобы добраться до его денег. Ну а раз так…

Ножи ушли к цели не одновременно: все же видимость плохая и нужно подготовиться к каждому броску. Не сказать что Добролюбу для этого потребовалось много времени, но хоть секунда, хоть пара мгновений была необходима. Второй нож ушел в полет, когда уже раздался хрип главаря. И этот хрип не был связан ни с табаком, ни с выпивкой – это были последние звуки, изданные человеком в этом мире. Второй не хрипел, а глухо застонал, так как нож угодил ему в грудь. Все же стоял он подальше, и видно его было похуже, а потому Виктор не стал оригинальничать, а просто решил поразить противника.

Едва метнув клинки, он обернулся, чтобы встретить нападающего сзади. Была, конечно, опасность, что второй получил нож не в грудь, а, к примеру, в руку, а значит, мог напасть, но то – вероятность, а тут – реальная угроза. Вовремя. Он не разобрал, чем именно нанес удар мужик: темно да и времени на это не было. Волков просто юркнул вперед и в сторону. А там, где он только что находился, а вернее, должна была находиться его голова, что-то просвистело. Судя по звуку, не уберись Виктор с пути этого снаряда – и ему бы не жить. Как это могло согласовываться с желанием выпытать у него, где хранятся деньги, он не понимал: если бы удар достиг цели – спрашивать было бы некого.

К моменту атаки в его руках уже были зажаты клинки. Конечно, ножи эти метательные, но кто сказал, что их нельзя использовать как обычные? Правая рука сама рванулась вперед, и он ощутил, как сталь распарывает сначала рубаху, а затем с жадностью впивается в упругое, но такое податливое тело. Все происходило на автомате, на одних рефлексах, практически без участия сознания Виктора. Он словно обтек противника, который вдруг заревел, как боров, – ну да никто тебе не виноват, – клинок в левой руке ударил татя в правый бок сзади: по идее, в почку, но попал ли удар в цель, он сказать не взялся бы. Теперь рев сменился болезненным завыванием со всхлипом, от этих стенаний Волкова даже передернуло, настолько жалобно и тоскливо они звучали.

Вот же вроде и не в первый раз человека жизни лишает, случалось убивать в обоих ипостасях, совсем недавно в лесу шестерых порешил, а вот не по себе. А может, так и лучше. Говорят, самое страшное – это когда тебе становится наплевать, кого лишаешь жизни, курицу или человека, а если от того еще и удовольствие получаешь…

Как бы он себя ни чувствовал, но расслабляться не собирался. Все это как-то мельком скользнуло в его сознании. Инстинкты требовали одного: защитить свою жизнь, и сейчас все было направлено именно на это. Но, похоже, защищаться было уже не от кого. Как видно, расчет у главаря все же был на то, чтобы оглушить клиента и оттащить в укромное место. Вот и ладушки. Пора делать ноги. Выяснять, как станут разбираться в этом деле местные представители Фемиды, у Виктора не было никакого желания. Коли свидетелей нет, он решил по-тихому сбежать. Однако, хотя ему удалось избежать ловушки, вечер явно не задался.

Как видно, патруль находился где-то поблизости. Надо быть полным дураком или трусом, предпочитающим не верить своим ушам, чтобы не осознать: кричать, как тот тать, может только человек, которого убивают. Стражники не были ни дураками, ни трусами, поэтому не раздумывая рванули к месту преступления, где и взяли на горячем скомороха, покрытого кровью чуть не с головы до пят.

Признаться, от суда Виктор ждал какой-то зрелищности. Ему было жутко интересно, как это все происходит, ведь для него это история. Не имело значения, что мир этот был параллельный или, может, и иная планета. Уж больно все похоже на его родину, а потому имелась вероятность, что и там все происходило подобным образом. Ведь наблюдалось много сходного буквально во всех областях.

А зрелищности никакой не оказалось и в помине. День выдался погожий, а потому суд происходил во дворе кремля, возле воеводского особняка. На высокое каменное крыльцо вынесли то самое неудобное кресло, на котором восседал воевода в первую их встречу. Как понял Виктор, оно было в единственном экземпляре, а потому, чтобы обозначить положение главы уезда, кресло выволокли наружу. Рядом с боярином Смолиным находился давешний дьяк (хотя, как теперь знал Волков, – подьячий, в ведении которого острог и городская стража), а также толпились другие должностные лица, с помощью которых глава уезда осуществлял управление.

Дьяк здесь тоже имелся, вот только он был один и властвовал в съезжей избе, где хранилась основная документация по уезду и регалии власти воеводы. Этого назначали из столицы, и сместить его можно было сугубо по прямому распоряжению оттуда, хотя он и пребывал в подчинении у местного властителя. Впрочем, сказать, что дьяк больно много себе позволял и мог выступить в пику своему начальнику, нельзя. Как ни крути, но по всем существующим положениям он находится в подчинении у воеводы, и управу на него можно сыскать весьма быстро.

Все остальные участники пребывали перед крыльцом, где стрельцы, выстроившись полукругом, оцепили площадку, куда никому не было ходу, кроме как участникам процесса по указу судьи, то есть воеводы. Справа, под караулом стражников, находились преступники, ожидающие суда. Эти были все в железе, во избежание так сказать.

Осматриваясь по сторонам и прислушиваясь к разговорам, Виктор понял: основная масса собравшихся здесь людей – это участники процесса: потерпевшие, ответчики по гражданским делам, свидетели. Но были и те, кто являлся завсегдатаем подобных судилищ. Они исполняли роль средств массовой информации, так как потом рассказывали обо всем увиденном за чаркой вина, с каждым разом все больше и больше приукрашивая события. Что поделать, с развлечениями было не ахти как, так что люди рады и таким вот рассказам, хотя и понимают, что в достоверность такой информации нужно верить с изрядной осторожностью. В процессе многократного пересказа приговор воеводы по непонятной причине мог оказаться обратным тому, который был вынесен на самом деле.

Как и ожидал Виктор, дела рассматривались последовательно, в зависимости от тяжести совершенного проступка. Поэтому первыми судили троих косматых мужиков, взятых за разбой. Суд скорый, но справедливый. Подьячий зачитал обвинение, перечислил лиц, которыми подтверждается обвинение. Было видно, что воевода уже подробнейшим образом ознакомлен со всеми материалами. Едва глава острога закончил чтение, Световид поинтересовался у собравшихся, может ли кто из присутствующих высказаться в защиту подсудимых. Обратился он с подобным вопросом и к татям, но те угрюмо молчали. Очевидно, заболтать и запутать судью у них надежды не было. К тому же тела их несли следы пыток, подьячий упоминал о том, что они собственноручно подписали признания. Продолжать свои мучения у мужиков не было никакого желания. Все так же сохраняя молчание, они выслушали свой смертный приговор, и стражники увели их обратно в острог. Казнь будет осуществлена завтра, при большом стечении народа, и уж тут-то соберется чуть ли не весь город.

Вторым тяжким преступлением было убийство, совершенное кузнецом Кузнечной слободки Звонграда Богданом Орехиным. Как и в прошлый раз, подьячий изложил суть дела, указал свидетелей. Вот только теперь речь шла не о каком-то там тате, а о добропорядочном до сего дня горожанине, а потому и разбор несколько отличался. Воеводе вовсе не нужны волнения, до каждого распоследнего тупицы должно дойти: решение принято верное, по правде, заповеданной предками. К этому обязывало и то обстоятельство, что уже не первое поколение Смолиных ведает градом, и всегда, во все времена, ими были довольны.

Свидетелей, или, как их тут называли, видоков, выслушали со всем вниманием, воевода задал несколько вопросов, кое-что уточнил. Впрочем, преступление было из разряда тех, которые четко прописаны в Правде, а потому все, кто были знакомы с сим документом хоть поверхностно, о тяжести наказания знали заранее. Ну не могло оно быть иным, даже если покойный усиленно выпрашивал, чтобы его убили. Вот если бы он с оружием бросился, тут еще подсудимому можно было на что-то надеяться. А коли простая драка окончилась смертью одного из дерущихся, то тут все просто.

Зачитывание наказания не вызвало никаких особых эмоций, если не учитывать того, что бабы из семьи обвиняемого залились слезами и огласили окрестности плачем. А кто не будет горевать по утраченной свободе? После того, как подьячий объявил, что все имущество обвиняемого не сможет покрыть виру в сорок гривен и остается непогашенным долг в четырнадцать, воевода вопросил, может ли кто уплатить указанную сумму за кузнеца, забрав при этом его самого и домочадцев в закупы.

Признаться, Виктор впал в ступор от той простоты, с которой свободный человек превращался в раба, причем не единолично, а с домочадцами. Да, он имел возможность выкупиться, но это лишь теоретически. На практике такие случаи были скорее легендами, чем данностью, потому как все законодательство было устроено так, что самому должнику долг никак не покрыть. Могла попытаться родня со стороны, но тут опять же включались такие проценты, что лучше и не пытаться.

Над судилищем повисла тишина. Многие взоры обратились на Виктора. Тот еще больше стушевался и тут же начал прикидывать, что он по незнанию мог сделать не так, вызвав жгучую волну любопытства. Еще больше растерянности прибавил суровый взгляд Световида. Отец Небесный, да что не так-то?! И вдруг его осенило. Подьячий уже было растворил уста, чтобы вновь вопросить, есть ли тот, кто готов уплатить недостающую сумму виры, когда Виктор выкрикнул:

– Я! Я готов уплатить!

Световид все еще хмуро взирал на Виктора, как на нашкодившего кошененка.

– Назовись, – хмуро бросил воевод а.

– Добролюб из рода Писаренко, сын Вторуши. – О как! А у скомороха еще и фамилия есть, которая сама собой соскользнула с уст. Раньше он о том не задумывался. Однако же если от рода кто и остался, то это ему неведомо. Сколько себя помнил, столько в скоморошьей ватаге и обретался, а после и оттуда ушел, став одиночкой неприкаянным, который ни от кого не зависит и живет сам по себе.

Подьячий, единственный, кто сидел за столом с писчими принадлежностями, внизу, слева от крыльца, стал что-то писать в грамотке, слегка высунув язык, как человек, которому письмо дается с трудом. Впрочем, писал он очень споро, видать, привычка осталась с тех пор, когда учился письму. Виктор обратил внимание, что Смолин не стал спрашивать его о роде занятий. Все же скоморох, забирающий людей в закупы, – это несколько необычно. Впрочем, все присутствующие здесь вроде и так знали о нем.

Тут вдруг Виктора осенило, почему многие смотрели на него выжидательно и даже недовольно. Не иначе как воевода расстарался и пустил слушок о том, чтобы на кузнеца варежку не больно-то разевали. Среди присутствующих явно были те, кто хотел заполучить себе этого мастера, но чтобы не вызвать обиды, они могли сделать это лишь в том случае, если откажется он. А он не дурак от такого отказываться. Тормознул, не без того, но с кем не бывает.

Пока он расплачивался и получал грамотку на Богдана с домочадцами, слушания продолжались своим чередом. Подошло время иных тяжб. Судя по стечению народа, дел намечалось много, но скорость, с которой происходило вынесение приговора, говорила о том, что действо это надолго не затянется и к обеду всех рассудят. По крайней мере, пока Виктор получал документ, воевода успел рассмотреть дело о побоях, назначив виру. Ох и скорый же тут суд, и никакой тебе адвокатской братии.

Кузнец, уже без железа, стоял в сторонке, обняв жену и дочку, высокую и статную девку. И как так получилось, что не оженили и от неволи не уберегли?.. Ладно, об этом потом. Рядом стоял сынок – и не скажешь, что юнец еще, прямо как папка, косая сажень в плечах, не иначе как у отца за молотобойца был, а куда еще такого облома.

– У меня здесь еще дела есть, а вы ступайте в Сапожный переулок, я там на постое у Савоси. Знаете такого?

– Знаю, – буркнул кузнец. Как видно, и впрямь знакомы, и даже, возможно, какая темная кошка пробежала между ними.

– Вот и ладно. Там меня и дожидайтесь.

Риска, что невольники сбегут, практически не было, потому как относительно спокойно они могли жить только на Длани. Река могучая, наподобие Волги, туда стекались беглецы, как в мире Виктора – на Дон. Тут даже поговорка была один в один: «С Длани выдачи нет». Вот только бежать на ту волю народ особо не торопился. Да, вольно, но сколько та воля продлится, никто сказать не мог. Ведь можно было и всю жизнь прожить в свое удовольствие, хаживая в походы, а можно было сразу попасть на аркан к степнякам, а уж та неволя куда хлеще тутошней будет. Поэтому бежать-то на Длань бежали, но только когда уж совсем невмоготу становилось. Человек такое существо, что ему всегда хочется верить в лучшее, вот и семейство Орехиных верило. А если до края дойдет, тогда и о бегстве можно будет подумать.

Часа через два с тяжбами было покончено, и воевода перешел к делам экономической направленности. Иными словами, казна выставляла на выкуп имущество, отошедшее ей при иных разбирательствах, как, к примеру, с давешним кузнецом. Тут тоже все шло по степени значимости. Самым дорогим оказался именно постоялый двор у села Приютное, на слиянии Большого тракта и дороги из Меотида.

Опять у Виктора не нашлось конкурентов, хотя, как он убедился, здесь было нечто вроде аукциона: следующий лот был выкуплен после жаркой торговли. Похоже, и тут воля воеводы была известна всем. Волков заметил, что, как только он изъявил желание выкупить подворье, трое мужиков, недовольно бурча себе под нос, направились на выход со двора воеводского дома. Наверное, пришли, надеясь на удачу: вдруг скоморох откажется от покупки. Насколько понял Волков, тут потому и не спешили с выкупом, что не хотели переплачивать и ждали, когда казна сбавит цену. Что касается подворья кузнеца, то его на торги не выставляли, так как имущество уже было передано потерпевшей стороне, о чем они получили грамотку одновременно с Виктором сразу после принятия решения.

Получив документы на недвижимость, Волков тут же покинул кремль. День только-только перевалил за полдень, а потому времени было в избытке, чтобы еще кое-что успеть. Теоретически постоялый двор достался ему со всеми пожитками прежнего хозяина. Вот только дом уже не первый месяц находился в ведении местных чиновников, а им было доподлинно известно, что тот будет продаваться с молотка. По всему выходит: хозяйство обобрано по полной. Значит, нужно закупаться всем необходимым. Виктор только зубами заскрежетал от отчаяния, потому как даже не представлял, с чего начать. И дернуло же его связаться!

С другой стороны, а где легко? Ничего, осмотрится, притрется, не такое уж и мудреное дело – встретить проезжих, накормить, спать уложить, задать корм скотине да посмотреть за своим хозяйством. Он-то житель городской, но с дачей знаком не понаслышке. А что касается скотины и остального, то местные не в лукошке найдены, чай, разбираются в чем-нибудь. Одним словом, особых проблем возникнуть не должно, а вот как начать сам процесс, что сделать в первую очередь, а что во вторую, – тут уж не все так просто.

Дом встретил его шумно. Стоя посреди двора и удерживаемый соседями Савося, сверкая свеженьким, с пылу с жару, синяком, разорялся на имущество Виктора, то есть на кузнеца Богдана, всячески грозясь непременно лишить его живота. Тот стоял красный от натуги, со сжатыми кулаками до белизны суставов, и катал желваки на скулах. Виктор тут же смекнул, в чем тут дело. Ну Савося, достал.

– Чего это тут? – громко, но спокойно, эдак по-хозяйски поинтересовался Виктор.

– А-а-а, явилси! – тут же переключился на него хозяин подворья. – Чего это тут деется? Холопы твои совсем распоясалися. На честной люд бросаются с кулаками! – Тут он, скорее всего, приврал. Если бы он получил кулаком от Богдана, то голова его такого не выдержала бы, как и голова предыдущего оппонента кузнеца. Но в том, что он схлопотал именно от Богдана, сомнений не было.

– Плати виру или до воеводы дойдем! – А вот и женушка его. Эта свою выгоду ну нипочем не упустит. Надо срочно разруливать ситуацию, не то и впрямь дорого может обойтись рядовое в общем-то происшествие.

Все было ясно как божий день. Увидев на подворье новых людей, Савося по старой привычке тут же ломанулся туда. Коли кузнец знает его, то знакомство, скорее всего, обоюдное. И вряд ли они ладили, судя по реакции Богдана на сообщение о месте жительства Виктора. Город небольшой, новости разлетаются быстро, а уж при отсутствии развлечений – и подавно. Вот и решил, видать, сапожник покуражиться над тем, кому не повезло в этой жизни, потому как история кузнеца всем была известна.

– Ты, баба, помолчи. Коли муж тут стоит, то и молвить ему, а тебе – только когда позволят. – При этих словах Савося, которого уже отпустили, подбоченился, а его жена прикусила губу от обиды.

– Сказывай, Савося, как и что тут было, – потребовал Виктор.

– А чего сказывать? Вошел я на двор, а тут енти. Я их спрашиваю, что, мол, тут делаете, а он, аспид, мне тут же в морду. Вот и весь сказ.

Врет. Как есть врет. Видать, куражиться начал, а кузнец все еще до конца не осознал, что уже не волен в действиях своих, ну и приложился ладошкой. Именно ладошкой, иначе и быть не может. Но тут дело такое. Савося – вольный, он может куражиться, как захочет, может даже ударить холопа. И случись что, ответ ему держать перед хозяином, но не перед рабом, а тому дозволительно только поклоны земные бить или пожаловаться своему господину. Но опять-таки: слово вольного против слова даже дюжины рабов всегда перевесит. Такие законы.

– Ясно. Все верно, по правде вира положена. – При этих словах Виктора супруги победно переглянулись и подбоченились, мол, знай наших. – Но только если бы это произошло на улице. А ведь случилось-то во дворе, и ты, Савося, сам об этом сказал.

– Ну и сказал, и что с того?

– А то. Скажи-ка, дорогой, а что ты тут делал?

– Как же, подворье-то мое.

– А разве на днях мы с тобой по этому поводу не говорили? Разве не сказал я тебе, что ты не можешь без моего дозволения ходить сюда и чувствовать себя вольно? Потому как мною за постой тебе плачено за месяц вперед, в доме мое имущество, и, пока постойная деньга не закончится, я тут хозяин.

– Ну-у…

– Было?!

– Было, – сник сапожник.

– Дак какого ляда ты вошел сюда? Кражу какую умыслил?

– Да какая кража?! Ты чего тут наговариваешь?! – Ясное дело, ни о какой краже тот и не помышлял, но правда Виктору сейчас и не нужна. Необходимо обставить дело так, будто это Савося повинен в случившемся, а потому претензий у него быть не должно.

– А я почем знаю, что за мысли у тебя были? А холоп мой, по всему видать, за имущество мое радел и охранял его в меру своих сил. Так как, пойдем к воеводе, на суд праведный? А коли нет, тогда пошел вон и покуда постойная деньга не закончится, чтобы ноги твоей тут не было. Остальным тоже доброго дня, представление закончено.

Покончив с этим, Виктор прошел в дом и призвал к себе своих холопов. Пора познакомиться с ними поближе, ну и расставить сразу же все точки над «i». Устроившись за столом в горнице, он окинул взглядом стоящих перед ним людей. Отец и сын, два облома примерно одной комплекции, вот только сынок явно еще прибавит и батюшку обойдет. Дочка и мамка – одного росточка, вот только дочь в дородности уступит. Но девка статная, хоть и молода.

– Итак. Звать меня Добролюб. Сегодня я во владение выкупил постоялый двор у развилки близ села Приютное, там мы и будем обретаться. А теперь, глава семейства, обскажи, кто твои домочадцы.

– То жена моя, Млада, сын Ждан да дочка Веселина.

Емко. Но, с другой стороны, все остальное выяснится по ходу. Главное, что кузнец он не из последних и те недовольные взгляды несостоявшихся покупателей возникли не на пустом месте, это он уже доподлинно выяснил. Многие хотели бы заполучить его к себе, но скоморох перешел им дорогу. Сын наверняка помощник отцу, может, и не настолько хорош, но уже и не безрукий. Жена и дочь вполне управятся с домом и кухней, не боярские дочки. Вот только нужен тот, кто сможет управиться со всем хозяйством. Нужна ключница. И, учитывая тот факт, что для него самого это дело внове, она должна иметь опыт работы. Была у него по этому поводу мысль. А пока…

Коротко вжикнув, нож с глухим стуком вошел в косяк, пройдя впритирку с ухом Богдана, заставив его отшатнуться. А когда он рассмотрел, что это дрожит рядом с лицом, то побледнел.

– Богдан, заруби себе на носу, ты более не волен в своих поступках. Однажды твоя несдержанность уже довела до беды, так что лучше бы тебе не усугублять. Мне проще лишить тебя живота, чем платить за твои проступки виру кому бы то ни было. Все ли понял?

– Все, – понурившись и опустив плечи, на выдохе произнес кузнец.

– Значит, с этим порешили. Млада, вот тебе десять копеек, сейчас пойдешь на торжок и закупишь провизию для дома, потому как я все время питался в трактире. Понимаю, много на это не купишь, но так, чтобы на пару дней хватило, вполне можно. А там все одно нужно будет запасаться, чтобы закрома постоялого двора заполнить. Богдан, в лошадях понимание имеешь?

– Как водится.

– Значит, тоже иди на торжок, присмотри пару лошаденок да повозку повместительнее, чтобы рухлядь какую да припасы можно было погрузить. Сдается мне, на том подворье не будет ничегошеньки. Как присмотришь, отойдешь к тому месту, где раньше был мой барабан. Ведаешь? Вот и хорошо, там и подождешь. Ждан и Веселина, вы остаетесь в доме, наведите тут порядок. А у меня пока есть дела.

Пока холопы занимались выполнением возложенных задач, Виктор направился в знакомое кружало. Во-первых, нужно пообедать, а дома, кроме вяленой рыбы, ничего нет. Пива, кстати, тоже нет, а просто так есть тарань нет никакого желания. Во-вторых, нужно решать вопрос с управляющим. Была у него на примете одна кандидатура, но тут уж, как уговорится…

Трактир встретил его, как и всегда, запахами и приглушенными голосами. Время было обеденное, а потому народу оказалось предостаточно. Правда, в отличие от вечерней публики, эти не бражничали, а, пообедав, спешили вернуться к своим занятиям, день был в самом разгаре. Правда, были тут и праздные, куда без этих завсегдатаев. Откуда только деньгу на выпивку берут? Но этих было не так чтобы много.

Столик, который он обычно занимал, как раз освободился, и он поспешил занять его снова. Голуба тут же оказалась рядом, чтобы принять заказ. Виктор заметил, что она, едва увидев его, попросила товарку обслужить ее прежнего клиента, а сама направилась к нему. Что же, у девки, похоже, к Добролюбу особое отношение, это ему вполне подходит.

Когда с обедом было покончено, Виктор окинул взором обеденный зал. Пик миновал, и посетителей оставалось не так много, а значит, и девки были не так заняты. Виктор поманил Голубу, и та с готовностью подошла, зардевшись ярким румянцем:

– Квасу и комнату?

– Нет. Присядь.

– Нельзя мне в зале присаживаться.

– Да я с хозяином сам поговорю. – Дождавшись, когда она все же присядет, он тут же приступил к делу: – Мне тут Авось улыбнулся, смог я прикупить постоялый двор на тракте да семью кузнеца одного в закупы забрал. Ты в кружале уж давно обретаешься, опыт имеешь и знаешь, как хозяйство вести и как в трактире устроить люд, чтобы они в довольстве были. Знаешь, какой должна быть готовка и многое иное.

– Вестимо, знаю. Да только к чему ты это, Добролюб?

– А к тому, что мне нужна ключница. Абы кого на это место не поставишь. Надо, чтобы все хозяйство под приглядом было и в полном порядке содержалось. Сам-то я до сего дня был перекати-полем и не так чтобы сведущ в делах хозяйских. Так вот. Думу я имею, тебя от твоего хозяина выкупить и взять ключницей к себе на постоялый двор.

– А к чему меня спрашивать? Я ить холопка, и как господин скажет, так и будет.

– Если у тебя желания нет, то и говорить не о чем, стану иных искать. Потому как насильно мил не будешь, а тут все хозяйство будет в управлении, без желания все по ветру развеется.

– А как с моими иными обязанностями? Только с тобой или опять стелиться под всех?

– Это имеет значение?

– Да. Если под всех, то не хочу, потому как разницы никакой, что тут, что там.

– И возможность быть старшей над другими не блажит? – улыбнувшись, поинтересовался Виктор.

– Не блажит, – потупившись, ответила девушка.

– Только со мной. А коли найдется друг сердечный, то и я в сторону отойду. Вольную не обещаю, но домогаться не стану. Так мне идти говорить с хозяином?

– Да, – едва слышно пискнула она. На что Волков довольно кивнул и направился к стойке.

Хозяин уже поджидал его с игривой улыбкой, протирая кружки. За долгие годы своего занятия он научился хорошо разбираться в настроениях людей, а потому в принципе уже знал, с чем к нему обратятся. Улыбаться-то он улыбался, но не сказать, что улыбка выражала довольство. Голуба была выкуплена им рабой из чужеземной неволи, а стало быть, по закону он мог назначить за нее какую угодно сумму. Теоретически он мог оценить ее хоть в миллион, поскольку она принадлежала ему, как обычная вещь. Бывали уже случаи, когда к нему обращались с просьбой продать рабу, и всякий раз он зарабатывал на них вдвое больше от уплаченного самим. А если сюда прибавить ту прибыль, что он имел с деятельности девок, то они окупались настолько, что это можно было считать удачной сделкой. К тому же всегда можно выкупить другую, оставшись в прибытке.

Пребывание его в несколько расстроенных чувствах объяснялось очень просто. Тот, кто решил выкупить у него рабу, успел сильно угодить боярскому роду Смолиных, и воевода Световид взял его под свое крыло. Всем было известно о том, даже если сам Добролюб об этом только догадывался. Тут хорошо подумаешь, стоит ли переходить дорогу баловню судьбы, даже если речь идет о таком деле, как цена на молодую и пригожую девку, которая к тому же приносит ощутимую прибыль, потому как пользуется популярностью.

– Выкупить Голубу желаешь, Добролюб? – сразу бросил трактирщик, едва скоморох приблизился к нему.

– Все-то ты ведаешь.

– Дак не первый год уже тут обретаюсь. Иной только думает, чего бы заказать, а я уже велю ему снедь нести на стол. – Было такое, не врал трактирщик.

– Ну а коли так, то и цена уже у тебя сложилась?

– Сложилась, – согласно кивнул тот. – Мною когда-то за нее было плачено пять гривен, вот их и хочу получить. Дивишься, отчего я такой скромный?

– Ну почему же. Ты человек, умудренный жизнью, и от выгоды своей никогда не откажешься. А выгода – она разная бывает. Дурень ее видит только в серебре, а умный иной раз и улыбку примет за звонкую монету.

– Золотые слова, Добролюб, да еще и самоцветами украшенные.

– Я добро помню.

– И я на память не жалуюсь. Когда уплатить-то можешь?

– Да прямо сейчас.

Виктор полез в кошель и извлек пять золотых червонцев, каждый из которых как раз и составлял одну гривну серебра. При виде этого зрелища трактирщик только крякнул.

– Я гляжу, ты лихих все продолжаешь дразнить. Одной встречи в темном переулке было недостаточно?

– День сегодня суматошный, так что пришлось почитай всю казну с собой носить. А потом, если меня ноченькой темной взять не смогли, то днем и подавно не дамся, – внимательно глядя в глаза собеседнику, произнес Виктор.

– А вот это ты зря, – покачал он головой, – я другим хлебушком пробавляюсь.

– Не обращай внимания. Тяжко что-то сегодня.

– Бывает. Девку-то как есть заберешь или вещички, что у нее имеются, тоже приберешь?

– Голуба! – позвал скоморох.

– Слушаю, хозяин. – О как! Умная девочка: хотя глазки от пола не поднимает и всячески скромницу из себя разыгрывает, но нос по ветру держит.

– Вещички какие заберешь? – ухмыльнулся Виктор.

– А что забрать-то можно? – Это уже к бывшему хозяину.

– Все, что твоим было, – пожал плечами трактирщик.

Глазки у девки загорелись, а Виктор вдруг понял: он только что попал. Похоже, этот на девках своих не экономил: получая с них прибыль, он и самих содержал в порядке. А давать заднюю как-то не хотелось.

– Тогда я все и забрала бы.

– С тебя еще гривна, – щерясь, заявил Виктору трактирщик.

– Ты все сама-то унесешь? – вздохнув, поинтересовался Волков. – Мне отсюда на торжок надо.

Голуба только тряхнула головой, улыбаясь. Еще бы, своя ноша не тянет. Что с того, что фактически все хозяйское? Он ведь не станет носить ее сарафаны, сапожки да всякие бусы. А плохое настроение Виктора было вызвано также и тем, что он осознал: семейству Орехиных тоже нужно какую-никакую рухлядь прикупить, они ведь попали к нему только с тем, что было на них надето. Но тут уж он решил не попадать впросак и отделаться подешевле. Пусть бабы обзавидуются Голубе, его это не касается, он купит им только необходимое. Впрочем, как впоследствии выяснилось, в гардероб девушки входили не только сарафаны и бусы, но еще и пара крепких зимних сапожек, шаль и овчинный полушубок. Так что, по сути, вопрос с ее гардеробом был закрыт полностью, и тут у него забот пока не предвиделось.

Богдан ожидал Волкова на условленном месте. Супруга его уже ушла домой с корзиной, полной продуктов, а сам он успел прицениться и к лошадям, и к повозке. И то и другое вполне удовлетворило Виктора, как и цена, которая оказалась не такой уж и высокой. Транспорт обошелся ему в десять рублей. Понятно, что кони были не орловские рысаки и не битюги, а простые лошадки, не отличающиеся ничем особым, но и не клячи.

Подворье оказалось не такой уж и старой постройкой, как представлял себе Виктор. Ему не было еще и одного поколения, а добротно сложенный сруб способен простоять до ста лет, а то и больше. За этими постройками если и следили плохо, то только последние несколько месяцев, пока тут не было хозяина.

На постоялом дворе сейчас проживали смотритель и конюх, что ухаживал за ямскими лошадьми. Если здесь останавливались караваны, то всем необходимым они обеспечивали себя сами, получая за умеренную плату только крышу над головой. Воеводу интересовала только ямская станция, потому что он не собирался плодить казнокрадов, нагревающих руки на этом подворье.

А ручонки здесь уже нагрели изрядно. По сути, Виктор получил только голые стены. Вывезли практически все, что только можно, даже сено на сеновале отсутствовало. Впрочем, сено, скорее всего, никто не продавал, оно пошло на ямских лошадей, но по расходным книгам наверняка прошли записи о закупке сена и овса. Беглого взгляда на распахнутую дверь в кузню было достаточно, чтобы понять: там тоже все пусто. Уж что-что, а наковальня бросилась бы в глаза сразу, но ее не наблюдалось. Последующее обследование показало, что отсутствовала даже самая распоследняя мелкая железка и меха в том числе.

Одним словом, подворье встретило их полным запустением, хотя было весьма большим и располагалось на перекрестке дорог, так что только ленивый проехал бы мимо. Очень удобное место и наверняка бойкое. К северу начинались леса, через которые и вилась дорога из Меотида, которая проходила через Кукшу. В южной части пролегали в основном рощи или небольшие лесные массивы, перемежаемые открытыми лугами и, понятное дело, пашнями. Примерно в паре верст к западу располагалось село Приютное, не особо крупное поселение дворов на пятьдесят, может, чуть больше. Также имелось множество деревенек с десятком дворов каждая. Они были разбросаны вокруг, словно просыпанное зерно. Так что, по сути, места оказались довольно заселенные.

Ограда – смешанная, состоящая из задних стен построек, перемежаемых частоколом. Постройки не низкие, крыши тоже высокие, крытые дранкой с крутыми скатами: на таких и снег не особо задерживается, но смысл данного строительства в ином. В получившихся чердачных помещениях были устроены сеновалы. А что, если есть такая возможность, то отчего не использовать? Не ставить же отдельную постройку. К тому же очень удобно: сено расположено прямо наверху, остается только подать его вниз и разложить по яслям.

Планировка подворья незамысловатая. Въездные ворота расположены с юга, со стороны Большого тракта. Справа от ворот в углу притулилась кузница, не сказать что большая, потому как ее предназначение было – просто подправить при необходимости повозки или переподковать лошадей, потерявших подковы. Возможно, услугами местного кузнеца пользовались и проживающие окрест крестьяне, но это вряд ли, да и то если совсем уж невмоготу. С трудом верилось, что здесь обретался мастер своего дела. Что ж, зато теперь, похоже, таковой сыскался. Конечно, у Виктора были на него иные планы, но что-то подсказывало ему: с этими планами придется немного обождать.

Далее за кузницей следовала хозяйская конюшня на пару лошадок, а по сути, одно длинное здание, просто поделенное перегородками, где были также коровник и овчарня, а в конце – птичник. Бревенчатая постройка занимала всю восточную часть периметра. Между нею и домом оставался небольшой просвет, где имелась калитка на задний двор.

Западная часть также была ограничена единой длинной постройкой, только здесь она доходила до северной оконечности владения, делясь на несколько помещений. Сначала шла конюшня для постояльцев, затем – отдельная конюшня для ямских лошадей, которых ни в коей мере нельзя было перемешивать. За конюшней – большая дровня, представлявшая собой навес с боковыми и задней стенками.

Далее следовала баня. Большая, просторная, так чтобы за раз могло мыться ну никак не меньше дюжины человек. Для путника – большое дело, а для хозяина – прибыток; стоит услуга недорого, но, как известно, копейка рубль бережет. Имелось и небольшое озерцо, а вернее, рукотворная яма, которую заполнил водой пробегающий рядом с оградой ручей. По дощатому настилу можно было пройти до середины этой глубокой лужи и плюхнуться в нее, так чтобы не испачкаться. Настил над водой невысоко, а потому и выбраться труда не составит. Не запачкав ног, можно через калитку по доскам дойти прямиком до баньки.

С севера владение ограничено высоким и крепким забором, в котором имелась только одна калитка, ведущая от бани к прудику. Пространство между домом и забором также было выгорожено, чтобы ограничить блуждание птицы задним двором. А что, все устроено по уму, с хозяйским подходом.

Несколько озадачивало наличие такого большого количества помещений для коней, но обход показал: все они активно использовались, а значит, потребность в них будет и в будущем. В настоящий момент все вокруг изрядно загажено, даже помещение, где содержались ямские лошади, за которыми был отдельный догляд. Конюх присутствовал тут же, но не убирались тут как минимум со вчерашнего дня. Здесь лошади были не породистые, но весьма крепкие. Их оказалось около десятка, и каждая стоила никак не меньше пятнадцати рублей. Их содержание возлагалось на владельца постоялого двора, за что ему было послабление в податях, а уход за ними представлял собой одну из разновидностей податей. Сейчас за ними смотрели людишки от казны, но такое впечатление, что либо им на все плевать, либо лень-матушка родилась вперед их. Впрочем, припомнив отношение к колхозному добру в оставленном им мире, Виктор не стал тому удивляться. Ведь не свое же, а отсюда и такая безалаберность.

Поперек двора с запада на восток, оставляя незначительные просветы (у дровни – чтобы только-только проехала телега с дровами, а с другой стороны – чтобы и вовсе прошел человек с какой поклажей), стоял большой бревенчатый дом с высоким деревянным крыльцом.

Войдя в дверь, Виктор тут же попал в просторное помещение, заставленное множеством столов и лавок. В углу имелся камин, хотя отопление было явно печным. Как видно, умный хозяин сделал его специально в расчете на западников. Судя по отметинам в стенах камина, был там когда-то и вертел, на котором готовили жаркое, вот только металл весь выковыряли и продали. Имелась и самая обычная стойка. За ней висели полки, где должна была располагаться посуда, но они оказались чистыми. Нет, в смысле там имелся толстый слой пыли, но кроме нее, там не было ничего.

Далее располагалась кухня. Волков туда пока не спешил. Он был уверен, что в лучшем случае найдет там уцелевшую печь, опять же без металлических частей. Там должна быть и кладовая, подпол и ледник – своеобразная холодильная камера. Такое нехитрое приспособление вполне работало. Продукты, понятно, не заморозить, чай не морозилка, но все одно большое дело.

Повсюду грязь, разве только испражнений нет, но это, скорее всего, потому, что на улице есть нужник и вообще места предостаточно, чтобы нагадить и не быть при этом на виду у других. Западники – те никогда не стеснялись и могли справить нужду хоть при всем честном народе, у славен к этому отношение было особым: если кто увидит – стыда не оберешься.

«Ну здравствуй, жопа новый год. Это же по всему выходит: меня развели, как лоха, а не помогли. Сколько же денег нужно будет вложить, чтобы все это обставить и запустить в оборот? Все мои сбережения уйдут на это, да еще, может, и не хватит, всего-то осталось тридцать рублей с копейками. Сумма большая, да только тут даже тюфяков не осталось, чтобы хоть соломой набить, про овечью шерсть или пух помолчим».

Расстраивало его не то, что не хватало средств, чтобы обустроиться на новом месте. На это денег как раз хватало, правда, пока по-скромному: закупить все необходимое, чтобы начать принимать постояльцев. Одним словом, запустить в работу постоялый двор у него выходило. Со скрипом, и все же. Но ведь у него были совсем иные планы.

Занимаясь этой деятельностью, он мог достаточно зарабатывать на проживание, а ему хотелось большего. Устроиться так, чтобы не считать каждую копейку, чего ему хватило в прошлой жизни. Там из него делец не получился, а вот здесь для этого были все возможности, потому как он имел представление о том, как можно организовать производство. Правда, предстояло еще определиться с продукцией, которую он будет выпускать, но ведь для начала нужно построить хотя бы по одному станку. Не сказать, что доходы от постоялого двора не позволят заниматься заодно и тем, чем хотелось. Вот только сомнительно, что их будет достаточно, чтобы сделать все в кратчайшие сроки, а хотелось не затягивать это начинание на всю оставшуюся жизнь. Ну и где взять на все это деньги?

Виктор только тяжко вздохнул. Как там гласит принцип: от простого – к сложному? Вот так и следует действовать, а для начала надо навести здесь порядок. К тому же у него имелись еще пара пистолей и мушкет вполне приличного качества, в совокупности рублей на тридцать потянет. Не беда, прорвемся. Хотя оружие в это развеселое время ну никак не будет лишним… Ничего, нужно просто определиться с приоритетами.

Посетители в полуденный час, да еще и верхами. Нет, особой прибылью тут не пахнет. Эти не останутся ни на ночь, не станут пользоваться банькой. Впрочем, ею пользовались только заезжие славены, иноземцы в лучшем случае заказывали себе в комнату лохань с теплой водой, с ужасом взирая на то, как другие с веселым гомоном лезут в бревенчатую постройку, переполненную паром и угаром. Что ж, каждому свое. Этот отряд из пары десятков всадников, появившийся из-за уреза холма, куда нырял тракт, вьющийся в сторону Звонграда и дальше до Брячиславля, мог разве что остановиться пообедать, а то и вовсе проскочить мимо.

Нет, не прошли мимо. С ходу свернули к воротам постоялого двора, которые в этот час гостеприимно открыты нараспашку. Здесь всегда рады посетителям, пусть даже и тем, кто решил остановиться только ради того, чтобы утолить голод. Каждый ступивший на территорию постоялого двора приносит его хозяину прибыль. Небольшую, но с миру по нитке – нищему рубашонка.

Вообще-то надежды Виктора на то, что народ повалит валом, не оправдались. Было однажды, что на этом пятачке сошлись сразу три купеческих каравана, они тогда буквально на пупе извернулись, чтобы всех разместить да накормить. А тут еще, как назло, посланник великого князя, благо хоть на постой становиться не стал, не то пришлось бы самому выметаться на сеновал, предоставляя свои комнаты послу, этот пользовался особым приоритетом, так что хочешь – свое жилище выделяй, хочешь – купцов гони, но постой предоставь. Однако слуга государев торопился, так что обошелся только ужином, а потом в ночь ускакал дальше, сопровождаемый эскортом из шести драгун. Хорошо хоть карета была легкая и ямских лошадей хватило, иначе пришлось бы еще и транспорт искать. У него самого было только две лошаденки, да и те так себе, под солдата или в упряжь кареты ну никак не пойдут. Но тот суматошный день был единственным в ряду размеренных дней, когда в лучшем случае сходились два каравана. Но и это случалось только дважды: было тесновато, но двор вполне всех принял. Бывало, что за весь день их не посещал ни один человек.

Когда отряд уже оказался во дворе, Виктор понял, что ему показалось несколько необычным в путниках. Среди всадников была одна всадница, восседающая в самом натуральном дамском седле. Нет, скомороху раньше в западных королевствах приходилось наблюдать таких наездниц, и довольно часто, так как псовая охота там была весьма популярна, а она возможна только при верховой езде, пешком за гончими не набегаешься. Но то на Западе, где отношение к женщинам значительно отличалось от такового в славенских княжествах.

Здесь женщины из знатных родов преимущественно были домоседками. А если хотели куда поехать, то им был доступен только один вид транспорта, вернее, теперь уже два. Первый, исконно славенский, – колымага… Ага, Виктор чуть челюсть не уронил на землю, когда узнал, что так назывался местный вариант кареты, вот только кузов на них жестко крепился к осям, отчего ее сильно трясло, а уж при быстром передвижении и подавно. Второй – карета, пришел с Запада и в настоящее время только там и производился, поступая сюда лишь в виде готовой продукции, оттуда же ввозились и лошади, так как подобных пород здесь не разводили. В зависимости от того, насколько была украшена карета, определялось и количество пар лошадей, тянувших ее. Чем богаче карета, тем больше лошадей, потому как все это убранство и позолота больно много весили. Для легких достаточно и одной пары, а для особо выдающихся своим убранством требуется никак не меньше четырех, это уже королевские.

Но среди въехавших на подворье явно была всадница в амазонке на западный манер, вот только лицо прикрыто, и не поймешь, то ли от пыли и солнца, то ли из скромности. Тут знатным незамужним девушкам впору было носить паранджу, при таком-то отношении. Правда, уже шли кое-какие перемены, новый князь всячески их вводил в обиход, но палку сильно не перегибал, предпочитая полегоньку подтачивать старинные устои. Смолины, которые у великого князя были во всем в фаворе, не могли не оказаться в числе первых, кто поддержал новшества. А в ворота сейчас въехал глава именно этого рода, полковой воевода Световид. Его Виктор узнал сразу.

Как же не признать благодетеля, чуть по миру не пустил. Ну да ничего, вроде выправилось все и наладилось. С планами пока придется погодить, но свой угол имеется и старость есть где встретить, уже большое дело. Остальное приложится. Этот месяц, конечно, минусом пошел, причем хорошим таким, но зато удалось уложиться в те деньги, что оставались, и теперь какая-никакая копейка потекла. Понятно: все уходило на то, чтобы пополнить запасы, опять же к зиме нужно было и самому одеться, и людей одеть, так что о прибылях и речи не шло. Но зато, хвала Отцу Небесному, подворье окупалось и не требовало дополнительных затрат.

Когда Виктор увидел ту разруху, что здесь творилась, то мысленно помянул воеводу всеми «ласковыми» эпитетами, которые вообще сумел припомнить. Но по зрелом размышлении отбросил эти мысли в сторону. Ну развел немного, не без того, но ведь не заставлял. О том, что здесь все разграбили, можно было и догадаться, если мозги вовремя включить, а воевода – тот в первую очередь решает личные вопросы, сбрасывая со своих плеч заботу о ямской станции и налаживая быт путешественников. Тем более уже решается вопрос о том, чтобы наладить почтовое сообщение между Брячиславлем и Пирмой, столицей Фрязии, а это пассажиры, которым голову приклонить нужно. Опять же поступления в казну. Одним словом, радел об уезде, но в то же время дал возможность и ему осесть, остальное… это нормально. Ну покипел Волков вначале, да успокоился. К тому же, если начнутся пассажирские рейсы, это стабильный доход, остановка на этом постоялом дворе будет однозначно.

Быстренько сбежав с крыльца, Виктор принял поводья у воеводы. Ждан буквально одновременно появился у лошадки с девушкой, но ему позволили только взять лошадь под уздцы. Спуститься девушке, а, судя по гибкому стану, это была именно девушка, помог боевой холоп, принадлежность которого тоже сомнений не вызывала.

– Здрав будь, батюшка-воевода.

– И тебе не хворать, Добролюб. Ты вот что, давай кузнеца в кузню, у нас одна лошадка охромела, подкову потеряла. Да прислуге вели накрыть обед.

– Деда…

– Цыть, егоза. Все, что могло случиться, уже случилось. Нам еще тридцать верст скакать. Самой кусок в глотку не лезет, так подумай о людях, – зло и в то же время взволнованно произнес Смолин-старший.

Едва услышав девичий голос, Виктор тут же поплыл. Не может быть! Смеяна! Здесь! Ой божечки, держите меня трое! Что такого могло случиться, что воевода взял ее с собой в дальний поход, да еще и верхами? Это говорило о спешности и важности произошедшего события. Мысли об этом поселили в его душе тревогу. Однако он мог сколько угодно изнывать от любопытства, но задать вопрос не имел права. Понимать надо, кто они и кто он. Нет, со Смеяной еще можно было пообщаться, в ней пока преобладала непосредственность, свойственная юности. Другое дело, что сделать это, не нарушив приличий, не получилось бы, а за такое здесь вполне можно и без головы остаться. Спрашивать воеводу – тоже проще самому повеситься, меньше мучений.

– Людей накормить, – это уже к Добролюбу, – нам только попить, ей квасу, мне пива.

Стало быть, еда в глотку не лезет не только Смеяне, но и воеводе. Симптомчик, однако. Девушка прикрыла лицо от дорожной пыли и солнца. Как только она оказалась в тени крыльца, тут же убрала в сторону угол платка. Вся одежда изрядно пропылилась, хоть палкой выбивай. Еще бы: сушь стоит, так что пыли дорогой наглотаешься, даже если будешь ехать первым, а первыми ехали холопы, что случись – они и удар на себя примут.

Глянув на ее лицо, Виктор едва не лишился дара речи. Ну как не лишился, как раз и лишился: язык к небу намертво прирос, хорошо хоть нашел в себе силы отвести взор в сторону, закивать, как китайский болванчик, в знак понимания да провести дорогих гостей в помещение. Ох, стыдобища. Ведь понимает, что ничегошеньки-то ему не светит, а иди сердцу объясни, мозги-то разумеют, да только это бесполезно.

– Деда…

– А? Вот итить твою, навязалась на мою голову.

– Лучше бы было, если бы матушка поехала? А иначе никак, ведь сам ведаешь.

– Да ведаю. Добролюб, пришли кого из девок.

– Голуба.

– Я, хозяин.

– Помоги боярышне.

– Слушаюсь.

Отчего-то он подумал о том, что тут без женских дел не обойдется, а потому предпочел направить в помощь девушке многоопытную Голубу. Веселина, дочь кузнеца, могла и не управиться, молодая еще, а матери ее только успевай поворачиваться. Постояльцы торопятся, потому и обслужить надо быстро, тут же готовых блюд нет, готовят только по мере возникновения надобности. Имеются, конечно, холодное отварное мясо, колбасы, копчености, солонина, сыр, а если горячее, то это только ждать. Но тут, похоже, обойдется холодными закусками.

Видя, что персонал разрывается на части, припахали даже Ждана, отец с расковавшимся конем сам управляется. Виктор направился в ледник, откуда вернулся с запотевшим кувшином пива. Благо хоть не прошло и года, как здесь хозяина не стало, лед все еще был в силе и служил новым хозяевам, иначе намаялись бы. Поставив пиво перед воеводой, севшим в одиночку в дальнем углу, он уже хотел удалиться, чтобы также включиться в процесс обслуживания, но его окликнул Световид:

– Ты бы людишек моих горячим попотчевал.

– Дак нет ничего готового, батюшка-воевода, а вы, по всему видать, спешите. Богдан с конем быстро управится, глазом моргнуть не успеете.

– Ничего, яйца с салом твоя повариха пожарить поспеет. Как приказ отдашь, вернись, слово к тебе есть.

Вроде и кинул его воеводушка, а вот нравился он Виктору, спасу нет. Настоящий Хозяин, именно так, с большой буквы. Есть возможность о людях проявить заботу, хотя и холопы они ему, он и проявляет. Пожелал скомороха пригласить выступить у себя на дому, устроил развлечение не только семейству, но и всей дворне, да еще постарался устроить так, чтобы присутствовали те, кто не видел в прошлый раз. Но вот просьба вернуться и выслушать его слово отчего-то не понравилась вовсе. Это какой же может быть вопрос у воеводы к хозяину придорожного постоялого двора?

Ну коли уж не погнушался Световид сидеть за одним столом со скоморохом, то стоит ли удивляться, что он посадил напротив себя хозяина подворья, этот по положению на три, а то и на четыре головы выше будет. Но вот неуместно это: там-то было свое подворье и свои люди, а тут уж и посторонние глаза. Однако Виктор, хоть и удивился, предпочел сделать все молча, состроив морду кирпичом. Местному, скорее всего, было бы куда сложнее преодолеть свою робость, но он был представителем совершенно иного общества, поэтому перенес произошедшее без внутренней паники. Но вот сказать, что ждал добра от подобной чести, не мог. Непрост Смолин-старший, ох непрост.

– Гадаешь, отчего за стол к себе посадил?

– Дак в прошлый раз, когда вот так вот сиживали, я всю свою мошну порастряс, воевода-батюшка.

– Хм. Остер ты на язык. Но разве напрасно растряс? Ить теперь свой угол, заработок не в пример больше, чем когда на торжке скоморошил. Был ты перекати-полем бесприютным, а сегодня – уважаемый человек на всю округу. Не боярин, не купец, но и не ремесленник и не смерд.

– Это так, и судьбу клясть у меня и в мыслях не было. За совет добрый благодарствую.

Про то, что догадался о поддержке боярина при покупке холопов и усадьбы, Виктор все же решил не упоминать. Ни к чему оно. Не стоит давать понять человеку, что о том, чем обязан, полностью в курсе. Коли сам напомнит, то дело другое, а коли гордость не позволяет о том даже намекнуть, то тут уж Волков ни при чем. Вот не ведает, и все тут.

– Но думается мне, не за тем ты посадил меня за свой стол, батюшка-воевода, чтобы об этом речи вести. – Все же натура человека из другого общества взяла верх, и он, не удержавшись, задал вопрос, стремясь перейти к сути, уж больно любопытно было.

– Не затем. Ишь что деется-то. Золото барона Берзиньша добралось до Градимира и в крепости.

При этих словах Виктор совершенно искренне расстроился. Что ни говори, но живой боярич, помнящий об услуге, был куда предпочтительнее мертвого. Но если быть до конца честным, скребанула его обида, что вот он старался, жизнью рисковал, спас человека, а все зря.

– Царствие ему небесное, – перекрестившись, севшим голосом произнес Волков.

– Типун те на язык! – тут же вскинулся, как наскипидаренный, Смолин. И не было в его взгляде гнева, а только страх и беспокойство. И что все это значит?

– Так жив сын-то? – уже с облегчением спросил Виктор.

– Жив. А ты с чего взял, что преставился? Прости Отец Небесный речи мои неразумные.

– Дак, батюшка-воевода, сам же сказывал, что золото баронское…

– Я и без тебя ведаю, что сказывал. Отравить его хотели, да Бог миловал, вовремя спохватились, на счастье, бабка-травница в крепости обреталась, помощь оказала. Вот только как оно сейчас, не ведаю. Я тебя зачем позвал. Градимир выкарабкается, коли не так, то бабка поостереглась бы надежду вселять, прикрылась бы волей отца нашего. Да только аспид этот не успокоится и еще что измыслит. Конца тому не будет, покуда старик в могилу не сляжет. Сыновей у него не осталось, а потому все достанется родне его дальней, что ждет не дождется, когда наследство в руки упадет. Стало быть, и мстить никто не станет. Понимаешь, к чему я?

– Нет, батюшка-воевода, – приняв самое глупое и наивное выражение морды лица, проговорил Виктор. Нет, в киллеры он не нанимался. Пошло оно все.

– Коли порешишь барона, получишь двести рублей серебром. Сможешь начать то, что хотел, да на что денег недостало. Что для дела понадобится, сказывай, помогу, да только чтобы к первому вересеню[1] барона того на этом свете не было.

– Побойся Бога, воевода-батюшка, чай, я не душегуб.

– Это ты-то? Не каждый воин столько народу угробит, сколько ты сумел за два месяца, ить девять душ на суд небесный отправил.

– То со страху, – как можно убедительнее кивнул Виктор.

– Всем бы так бояться в Брячиславии, так и ворогов уже не осталось бы. Сделаешь, получишь награду достойную.

– А отчего меня-то выбрал, боярин? У тебя не одна сотня боевых холопов, которые не по долгу – по любви готовы за тебя хоть в сечу, хоть на дыбу, а ты меня сватаешь? – Со стороны могло показаться, что разговаривает Добролюб со Световидом, почтительно склонившись, насколько это возможно сидя за столом и зажав коленями руки. Но на Смолина в этот момент смотрели внимательные глаза, и голос новоявленного трактирщика был тверд.

– Вот теперь вижу, что не ошибся в тебе, – довольно ухмыльнулся наниматель. – Если моего человека схватят, то выйдут на меня и дознаются, что это я умышлял против барона.

– А с чего ты взял, что я буду молчать и тебя не упомяну?

– Никто молчать не станет. Не родился еще тот, кто сможет выдержать пытки. Все от заплечных дел мастера зависит, коли окажется хорошим и торопиться не станет, то сломает любого. Вот только твои слова словами и останутся, а мой холоп приведет ко мне, как путеводный клубок из сказки, укажет, как яблочко наливное на блюдечке серебряном. Но это если все плохо. А коли все ладком, на что я надеюсь, уж больно ты ловок, то получишь возможность на своем подворье устроить то, что задумывал.

– Я…

– Молчи, Добролюб, – резко осадил воевода. – Слово – не воробей, вылетит – не поймаешь. Раз высказав свое решение, потом сложно его поменять. Ты подумай хорошенько, а когда назад буду ехать, обскажешь, что надумал. Но думай крепко. Такое не так часто случается. А потом – деньги ведь не самое главное на земле.

Вот где прав, там прав. Не все решают деньги. Подчас поддержка сильных мира сего значит никак не меньше, а порой и куда больше. Вот только быть для них напоминанием о чем-то нехорошем, недостойном – удовольствие ниже среднего, в особенности если ты не имеешь страховки. Это не двадцать первый век, тут с судами все просто, а с доказательной базой ой как тяжко. Кто такой вчерашний скоморох, да даже купец, чтобы свидетельствовать против боярина из старинного и уважаемого рода, да еще и стольника великого князя. Вот если бы была аудио-, а еще лучше видеозапись… Глупые мечты. Но в любом случае, чтобы жить долго и счастливо, от всех этих затей нужно держаться подальше.

Но тут ведь еще какая оказия. Барон – лицо наверняка сильно охраняемое, а потому подобраться к нему не особо просто, если вообще возможно. А Виктору уже и срок назначили – месяц с небольшим. Отказаться сложно, могут и на тот свет спровадить. Согласиться? Можно, вот только тут никаких форс-мажоров не может быть. Тут либо ты все сделал как надо, либо труп, третьего не дано. Кстати, в первом случае тоже совсем не обязательно в живых оставаться, с мертвыми оно как-то попроще будет.

С другой стороны, сейчас никто от него ответа не требует, и то ладно. Будет время подумать над тем, как отсюда слинять. А линять нужно однозначно, как там говорят: «Паны дерутся, а у холопов чубы трещат». Тут как бы не хуже. Тут живота легко лишиться можно. Твою дивизию, сто тридцатый полк!!! Двести тридцать рублей псу под хвост!!! Да в Новом Свете с такими деньжищами можно было бы устроиться гораздо лучше и плевать, что он славенин, там нравы куда проще. Да в крайнем случае можно где-нибудь затихариться, поставить усадьбу и жить в свое удовольствие.

Решено. Нужно выбираться за океан, потому как там его никто не ждал. Зря, что ли, западные мастера выезжают в славенские княжества? Выдавливают их конкуренты. На Западе сильно развиты гильдии и чуть что не по их – держись. Так что подняться там не дадут. Максимум, что ему светит, это скоморошество, но этим старость не обеспечить. Встал вопрос по холопам, но тут же и затух. Там они ему уже холопами не будут, потому как закон здесь останется, а вот обузой очень даже могут сделаться. Так что если выбираться, то одному, оно и проще, и дешевле, никто бесплатно на корабль не посадит.

Значит, нужно соглашаться. Выпросить у воеводы хоть пять рублей, и то уже дело. Потом возьмет все необходимое и обеих лошадей. Перевозка их дороговата, но говаривали, что в Новом Свете даже кляча чуть не на вес золота, так что продажа одной лошаденки вполне покроет перевозку обеих, а лошадь там пригодится, уж больно все смахивало на колонизацию Америки. Жаль, подворье не продать, не поспеть просто. Можно, конечно, отдать за бесценок, помнил он, кто тогда разочарованно и с завистью взирал на него, но такая сделка тут же привлечет к себе внимание. А ведь корабли ходят не каждую неделю и даже не каждый месяц, а когда идут, так попробуй еще попасть на борт. Людей, жаждущих отправиться за новой долей, более чем достаточно. Так что, ожидая, можно и руки воеводы дождаться. Не похож он на того, кто прощает кидалово, а так у него месяц будет, по-любому смыться поспеет. Решено, дождется возвращения воеводы и согласится.

– Это она?

– Кто она? – встрепенулся Виктор от внезапного вопроса, произнесенного голосом Голубы. Вот так вот стоишь на крыльце, думаешь о своем, а тут к тебе тихонько так подходят сзади и спрашивают не пойми о чем.

– Та, о ком ты порой думаешь, когда со мной бываешь? Ведь это Смеяна.

«Бабу не обманешь. Баба – она сердцем видит»… Да-а-а, Армен Борисович, как же был прав тот горбун, которого вы сыграли в знаменитом фильме. Именно, что сердцем. Но так дело не пойдет. Сначала никого, потом тот старик, теперь вот Голуба, а как говаривал другой персонаж из другого фильма: «Что знают двое, знает и свинья».

– Ты ума лишилась. Думай наперед, что говоришь, – строго одернул он ее и вроде сделал это практически без заминки и голос не дрогнул, вот ей-ей, поклясться мог.

– Стало быть, она, – горько вздохнула девушка. И было в том вздохе столько всего намешано, что и виновным себя грешного посчитаешь.

– А ну разговоры. Марш в дом. Делом займись, слоняешься, словно дел никаких нет, – тут же в ответ взъерепенился Виктор.

Нет, ну кто объяснит, что за народ такой эти бабы? Ведь не обещал ничего, мало того – хозяин ей, не замуж звал, а сменить одну неволю на другую. Ну да, спит он с ней, и что с того? Никакого повода ни разу он ей не дал, а тут поди ж ты, ревновать вздумала.

Двое суток Виктор думал. Крепко думал. Вот только не над тем, как выполнить задачу, поставленную воеводой, над этим он сам пусть голову ломает. Ну да, спас он однажды Градимира, да только не его он спасал, а себя. Не заметь его тогда в кустах тать, так и уволокли бы Смолина-младшего и он уже прекратил бы свой путь в этом бренном мире, а может, по сей день мучился бы в узилище. Иные мысли кружились в голове. Надо было решать, что брать с собой в поход, а главное, где взять деньги. По здравом размышлении он решил, что все же подворье продать можно, даже если получить за него шестьдесят рублей. Этого хватит, чтобы с нехитрым скарбом добраться до новых земель за океаном, еще и останется. А там он уж будет сам хозяином своей судьбы. Вот оружие нипочем продавать не станет, к тому же в случае чего в тех краях цену за него можно получить куда лучшую.

А к исходу вторых суток все пошло прахом. Его, как говорится, накрыло, и накрыло наглухо. Как бы теперь воевода ни хотел смерти старого барона Берзиньша, Виктор жаждал ее гораздо больше. Настолько, что умри сегодня тот в своей постели или погибни от другой руки, и вовек не успокоился бы, может, чего с могилой учудил бы, а то и на родственничков открыл бы охоту, хотя и ненавидели они его. Но так просто не спустил бы точно. В СМЕЯНУ СТРЕЛЯЛИ!!!

Понятно, что целили в Градимира, которого, все еще слабого, везли в Звонград на повозке, но попали в лошадь, на которой сидела девушка, ехавшая рядом с отцом. Снаряд ударил под лопатку животное, которое практически полностью скрывало раненого, оставляя в качестве цели только голову. В нее-то и вознамерился попасть убийца, да только, как видно, лошадь Смеяны отчего-то дернулась или просто двинулась вперед, прикрыв собой раненого, вот тогда-то и ударил арбалетный болт. Лошадь заржала и встала на дыбы, девушка вскрикнула. Не сразу и сообразили, что произошло нападение, все-таки не огненным боем воспользовались. А когда наконец дошло, устроили самую настоящую облаву, да только все зря, никого не нашли. Дальше путешествовали уже по всем законам военного времени, с боковым охранением, которое в пешем порядке прочесывало охватывающий дорогу лес.

Будь девушка в обычном седле, ничего не произошло бы, но она была в дамском, которое конструктивно предусматривает посадку ближе к холке, а не посредине спины. Поэтому болт оцарапал ей ногу. Ничего серьезного, самая натуральная царапина, каких дети получают великое множество и которые заживают без следа. Куда больше растерявшаяся Смеяна пострадала от падения, сильно зашибив колени и руки. Но факт остается фактом: та царапина была от оружия, направленного в ту, на кого Волков был готов чуть ли не молиться. Ага, вот так вот влип по самые уши и сам не понял, как и когда это случилось.

Пока Голуба суетилась над боярышней, Виктор направился прямиком к воеводе. Не было у него больше выбора, а раз так, то стоило оговорить еще кое-что.

– И с чего ты взял, хозяин, что оно будет работать?

– Говорю тебе, будет.

– И что, у него достанет сил вращать даже жернова? Эдак ты и мельником заделаться сможешь? – Мужик, не удержавшись, даже хмыкнул.

– Богдан, не больно ли много себе позволяешь? – Виктор зло зыркнул на холопа.

– Хозяин, ты не серчай. Да только это не ножички в щит бросать и не распоясавшихся возниц буцкать руками и ногами, – тут же поспешил оправдаться кузнец, припомнив происшествие двухдневной давности.

Было дело. Только буянить начали не возницы, а охранники. Добролюб, видя, что тех уже слишком заносит на поворотах и они начали распускать руки, тиская девок, указал им, чтобы вели себя степенно. Вот ведь. Ладно за Веселину вступился, девица на выданье, к тому же отец и брат имеются, в холопах совсем недавно, а ну как бросятся вступаться за честь дочери и сестры, потом проблем не оберешься, но ведь и за Голубу в этот момент мысль держал. С чего бы это? Девка прошла уже такое, что ничем-то ее не удивишь, а вот поди ж ты. Одним словом, отходил он двоих, да и выбросил ночевать на сеновал. Оно, может, и не вышло бы у него ничегошеньки, да только непривычны здесь биться ногами, все больше на кулачках, да и так техники, считай, никакой. Другое дело – потомственные воины, но и это вскорости уйдет, когда начнут в армию набирать всех подряд, а огнестрел займет на поле боя доминирующее положение.

Ничего, поутру, протрезвев, еще и прощения просили. Вообще-то говоря, мужиков понять можно. Караван возвращался с Запада, где люди провели несколько месяцев, а там все местные отчего-то считают, что они вправе задирать славен, можно подумать, и без того мало татей на голову торгового люда. Если за какой-нибудь проступок на своего, к примеру, штраф налагают, то славенской свинье вполне способны и каторгу организовать.

Не только гульды ненавидели своих соседей. Просто у них это было настолько ярко выражено, что они сдерживаться ну никак не могли. Остальные относились ничуть не лучше, разве что напоказ не выставляли. Однако если для гульдов хороший славен – мертвый славен, то остальные смотрели на это как на глупость, потому как считали неправильным разбрасываться таким ресурсом, как рабочие руки. Так что, находясь за границей, люди все время настороже, опасаясь, кабы чего не вышло. А домой вернулись – и расслабились. Утром распили мировую. Виктор выставил чарки, все же люди сами пришли повиниться. Нет, не за баб: за то, что не уважили хозяина, когда он замечание сделал. На том и разошлись. Вернее, охранники с караваном убыли, сверкая свеженькими синяками, а он остался…

– При чем тут ножи и мордобой? – спросил Виктор кузнеца.

– Дак несмышленыш ты в нашем деле.

– Богдан, сколь раз тебе сказывать: я в кузнечном деле слаб, да и то научусь побыстрее иных, а в механике тебе за мной не угнаться. Сказываю, будет вертеться, причем с нужной скоростью, какой бы ветер ни подул, значит, так и будет.

– Ну поглядим.

– А поглядим. – Это уже с улыбкой.

Водился за Виктором грешок: начинал злиться, когда кто-нибудь сомневался в его способностях. Но оттаивал быстро. Вот и сейчас. Вроде и набежала туча хмурая, но быстро миновала, и снова солнышко играет улыбкой на устах. Богдан уж успел присмотреться к тому, кто судьбой ему был уготован в хозяева, а потому знал об этой особенности, чем беззастенчиво и пользовался. Не сказать что Волков этого не замечал, но относился к этому в принципе легко: подумаешь, важность какая, главное, чтобы не во вред, потому как если так, то ответка будет жесткой. В свете недавних событий, когда счет упокоенных им лично уже перевалил за десяток (причем в последний раз он делал это, не защищая свою жизнь, а именно нападая или карая, что, наверное, вернее), Богдану лучше было не перегибать палку. И вообще, любому следовало подумать, прежде чем становиться на его пути, это он чувствовал всем своим существом. Вот не спустит никому, и все тут.

Он сейчас сам себе казался зверем, почувствовавшим вкус чужой крови. Такое уже было в той прошлой жизни, когда он вернулся из армии, а считай, что и с войны. Там он приобрел какую-то легкость в обращении с людьми, подспудно деля их на две категории: своих и врагов. Тяжко было перестраиваться на мирный лад, ох тяжко, но он справился. Сегодня он переживал сходные ощущения, понимал, что нужно перенастраиваться, потому как все еще стоящий в носу медный запах крови, запах смерти, по-прежнему будоражил воображение. Опасно это.

Спор был насчет проекта, предложенного Виктором. Но все по порядку. Из заграничного путешествия он вернулся с большим прибытком, несмотря на то что, как и было уговорено, получил только пятую часть от добычи. Для него осталось темным лесом, каким образом глава наемников сумел определить ценность всего имущества, но было ясно одно: если и обманули его, то по незнанию, а так выходило, что вроде и чуть лишка отдали.

Так, ему достались все четыре упряжные лошади. У западников эти кони были подешевле, чего никак нельзя сказать о Брячиславии. Тут их стоимость стояла в одном ряду с боевыми конями, но в подробности при дележке никто вдаваться не стал. Достались ему и два седла, пара карабинов, шесть пистолей, несколько различных клинков. Немного золота и каменьев, за них он сумел выручить пятьдесят рублей. Деньгами двести рублей получил. Одним словом, после реализации добычи – а не продал он только абсолютно безликое оружие, избавился и от лошадей, и от упряжи, – у него оказалась просто неприличная, по местным меркам, сумма в пятьсот рублей.

Боярин воспринял весть о выполненной работе, спокойно глядя Виктору в глаза. Впрочем, тот просто сказал, что уговор выполнил, как и было условлено, и больше ни слова. Лишнее это. Световид дал понять, что все уяснил, и отпустил новоявленного владельца постоялого двора, велев немедленно возвращаться домой. Волков было разозлился – надо же, так нагло наплевать на свои обязательства! – но предпочел удалиться молча. По большому счету, если о его существовании просто забудут, он будет не в обиде. Но не забыли. По дороге его нагнал один из боевых холопов воеводы и вручил кошель. Понятно. Воевода конечно же не носил с собой такую сумму, вот и отправил за ней холопа, велев догнать и отдать причитающееся Добролюбу на дороге. А что да зачем, никого не касается, знают они вдвоем, и ладно. Все. В расчете. Ну да и бог с ним.

С такими деньгами теперь можно было и не работать, а вплотную заняться своими прожектами. Но тогда у людей возникнет справедливый вопрос: откуда денежки? Так что забрасывать постоялый двор никак нельзя. Но ведь изначально он рассчитывал именно на то, что постоянно заниматься подворьем не будет, для того и Голубу выкупал, отдав за нее немалую сумму. Другое дело, что к своим делам он решил привлечь отца и сына Орехиных, такие помощники – огромная удача. А вот кто бабам поможет с хозяйством? Тут без мужской руки ну никак.

Нашелся такой. Не сказать что по доброй воле к ним попал, но жизнь она и есть жизнь: кого-то приласкает, а кому-то и по голове настучит. С семьей Сохатовых приключилось несчастье, обычное в общем-то дело. Набралось у них слишком много недоимок, в итоге попали они в обельные холопы, ну то есть в разряд тех, что при случае могут и выкупиться. Горазда сумели представить как отделившегося, благо парню было уж восемнадцать весен, вот только не было у него за душой даже ржавого гвоздя. Предложение работать на постоялом дворе со столом, проживанием и оплатой он воспринял с радостью. Как видно, у парня зародилась надежда выкупить семью, да только вряд ли это возможно. Местные законы закручены так, что в кабалу лучше не попадай, затянет как в трясину, нипочем не выберешься.

Парень оказался и впрямь способным, как о том и говорило его имечко. Успевал поворачиваться, да так, что все-то у него в руках горело, откуда только силы брались. И дров наколет, и воды наносит, и баньку истопит, и за лошадьми присмотрит, и скотину обиходит, и сено на сеновал определит. Впрочем, последнее – это уже все вместе, один бы и он до Пасхи не управился; сено ведь не скирдовать, а на крышу поднимать, так что одному ну никак. А главное, все-то он поспевал делать в срок.

Золото, а не помощник. Для себя Виктор решил: коли все пойдет, как задумал, обязательно выкупит его семью. У него им будет все получше, в этом он был уверен, а работы намечается ой как много, так что всем руки займут. Нужно окружать себя людьми, на которых впоследствии можно будет опереться. Он здесь никто и звать его никак, ни родни, ни друзей, так что надо с чего-то начинать и врастать в этот мир. Назад ходу нет, это для него уже очевидно. Добро же имеет свойство помниться: не так, как зло, но все же.

Наконец настал момент, когда он мог расслабиться и подумать, чем он, собственно, займется. Славенские княжества ему очень напоминали Россию, вот только раздроблены они. Объединение если и возможно, то лишь силой оружия. Был и иной путь. Кто-то из князей должен начать политику единения, действуя исподволь, это процесс на десятилетия и потребует работы не одного правителя, а и его потомков. Зато он наиболее верный, потому как не поселит в сердцах людей взаимной ненависти. Во всяком случае, так видел Виктор. Прав ли он, его мало волновало, потому как это были размышления на отвлеченные темы. Он не собирался ломиться в княжьи палаты и начинать учить государя жизни и навыкам управления государством. Еще чего, в этом вопросе он дважды два – восемь, валенок, одним словом. Да и не собирался он взваливать на себя ношу мессии, тем паче что для этого у него не то что сил, а ума не хватит. Нужно трезво оценивать свои способности.

С другой стороны, возжелай он этого, появись возможность, поверь ему великий князь – почему бы не помечтать-то? – тогда он заполучит головную боль на всю оставшуюся жизнь. Оно ему надо? Единственное, чего он хотел, это воплощения слов Абдуллы из фильма «Белое солнце пустыни»: «Хороший дом, хорошая жена, что еще нужно, чтобы достойно встретить старость». Абдуллу он не любил, все же отрицательный персонаж, но вот слова его с детства засели в его голове. Верные слова, правильные.

Можно, конечно, заниматься и постоялым двором. По нынешним временам вполне достойное занятие, а также возможность обеспечить себе безбедную жизнь и обеспеченную старость. Это прежний хозяин все попутал, возжелав большего, а так – вполне приличный достаток. Но вот не лежала у Виктора душа к этому делу, скучно, неинтересно. Ему хотелось творить, наладить какое-нибудь производство. Спасу нет, как хотелось. Раз уж так все сложилось, раз уж ему выпал шанс, раз уж он знает то, до чего тут пока не додумались остальные, то почему нет. Не врал он в том разговоре ни себе, ни воеводе, и вот теперь у него появилась возможность воплотить слова в жизнь. Отказаться? Да с какого перепуга. Он не собирался учить уму-разуму других, просто хотел жить интересно, вот и все.

Итак, встал вопрос, с чего начать. Перво-наперво следовало узнать, как сегодня работают токари и слесари, точнее, последних пока не было. Ничего, с его легкой руки появятся. Наберет учеников целую прорву, тут такое практикуется сплошь и рядом: родители отдают ремесленнику в обучение паренька лет эдак на надцать. Тот уж через пару годков может превзойти мастера, а не моги, ученик – и никаких гвоздей. Приставит к производству, и будут они работать как миленькие, потому как иного-то и не умеют. Так вот, пока нужно просто составить представление об имеющемся здесь. Понять, что можно использовать в осуществлении своих планов, дабы не изобретать велосипед. Хм. А велосипедов пока тут нет.

Начать он решил с посещения воеводы, памятуя слова старика на подворье: дескать, тот может отписать рекомендательное письмо. Надежду вселяло и отношение воеводы ко всему новому, к реформам великого князя, которые он не только поддерживал, но и активно претворял в жизнь. Ну не может такой человек не пойти навстречу тому, кто хочет привнести нечто новое и полезное в жизнь княжества. Во всяком случае, казна от этого точно не потеряет.

Целую неделю пришлось прожить в Звонграде, ежедневно, а то и по нескольку раз в день наведываясь в дом воеводы. Подьячий, зараза, деньгу брал исправно, но вот устроить прием все никак не мог. Наглеть и ломиться к боярину Виктор посчитал неправильным, о том, что их связывало, он на полном серьезе решил позабыть. Не было ничего, и все тут. Когда он таки попал в палаты, то по виду благодетеля понял, что все делает правильно. Видать, его специально мурыжили, вынуждая действовать, а он молчал.

– Здрав будь, батюшка-воевода.

– И ты здравствуй. С чем пожаловал?

– Батюшка-воевода, хочу я ремеслами заняться, устроить у себя на подворье мастерскую токарную.

– То дело доброе. Нынче в Брячиславии всяким ремеслам почет и уважение. – Во как, словно и не было подобного разговора. Ладно, принимаем правила игры.

– Есть у меня задумка, да только знать хочу, какими станками ныне пользуются. Ни тайн не желаю выведывать, ни воровством заниматься, а просто посмотреть – и тому рад буду.

– А я-то тут при чем? Езжай да смотри.

– Дак меня и на порог никто не пустит. А коли письмецо от тебя будет, то мне двери отворятся. Ить не только о своем благе пекусь. Случись – и в твоем воеводстве сладим такую мануфактуру, что все диву даваться станут. Жизни своей не пожалею, а добьюсь. Западники обзавидуются.

– А что будешь делать-то?

– Пока не ведаю, – вздохнув, честно признался Добролюб. – Но то не главное. Главное – это станки, – тут же поспешил вскинуться он. – Ведаю, как сделать, да только если есть то, что может помочь, не хотелось бы попусту время терять…

Одним словом, повторился разговор, что некогда уже состоялся, но Виктор, набравшись терпения, рассыпался бисером и заливался соловьем. Понятно, что это очередной экзамен. Как поведет себя скоморох, может, придут к выводу: «Он слишком много знал». Но вроде все прошло удачно, и на следующий день ему все же вручили письмо, адресованное старинному другу боярина, которого тот просил посодействовать человеку, передавшему письмо, ибо нужен он для воплощения планов, кои на благо княжества Брячиславского пойдут.

С посещением мастеров все прошло просто и буднично. Когда старинный товарищ боярина понял, что Виктор хочет просто посмотреть, как работают местные матера, он пожал плечами и предложил поучаствовать в планируемом объезде мастерских столицы. Как оказалось, боярин Вяткин возглавлял Мануфактурный приказ и ведал всем, что касалось промышленного производства. В княжестве уже действовало два десятка казенных мануфактур и около полусотни частных, две из которых принадлежали иноземцам. Мало, но, как говорится, процесс пошел. Держа руку на пульсе, Вяткин периодически объезжал все предприятия, а приезд человечка от Смолина как раз пришелся в канун такой поездки, отчего не угодить товарищу, тем паче если ему это ничего не стоит ни в прямом, ни в переносном смысле.

Мастера – они жуть какие скрытные. Чтобы кто рассказал о секрете, да хотя бы назвал сверла, коим отверстия делают, – так каленым железом это из него нужно тянуть и никак иначе. Постигнет какой секрет или умение – и никому ни слова, ни полслова. Готовую продукцию – пожалте, а как оно сделано, ни к чему посторонним это знать. Одним словом, даже просто попасть к их рабочему месту – это все равно что проникнуть на режимный объект в оставленном Виктором мире, а возможно, и посложнее будет, во всяком случае мирным путем.

Но перед Вяткиным предпочитали двери растворять без лишних вопросов и на сопровождавших его людей коситься даже не подумали. Пребывание мастеров в Брячиславии во многом определялось именно этим думным боярином, а потому пусть ходит, инспектирует. Задают его людишки вопросы? Так и сам боярин не отмалчивается – как видно, во многом разбирается. Сподвижники нынешнего великого князя вообще в ремеслах и науках сведущи да любознательностью отличаются. Ну а если недосказанность какая приключится, так что же с того? Коли нет прямого вопроса, так и ответа нет.

Виктору этого было вполне достаточно, грех жаловаться. Устройство станков и предназначение приспособлений он определял с ходу, а если возникал какой затык, то достаточно было получить самый расплывчатый ответ на наводящий вопрос. От увиденного он приходил в удивление. Господи, да сколько же здесь делается по принципу «после сборки доработать напильником»! Это просто с ума сойти можно.

Элементарную в его мире резьбу, ту, что на болтовых соединениях, а не по дереву, получали путем наматывания на цилиндрический стержень нитки, смоченной в краске, а потом по полученным разметкам выпиливали напильником. Винты и гайки, последние появились совсем недавно, подгоняли друг к другу вручную, так что ни о какой взаимозаменяемости не могло быть и речи. У каждого мастера был свой стандарт, вернее, даже у них он был относительно приблизительным, и винт от одного соединения к другому без подгонки применить было нельзя, даже если изготовил его один и тот же мастер. Вот такие пироги с котятами.

Так что ничем местные мастера удивить его не смогли, разве только своим настоящим талантом, потому как в таких условиях, с такими инструментами и станками умудрялись создавать поистине шедевры, произведения механического искусства, если таковое вообще есть.

После столицы боярин отправился на большую оружейную мануфактуру в Козминке, где Виктор ознакомился с условиями производства стрелкового оружия. Здесь производилась продукция, с легкостью выдерживающая конкуренцию с западными образцами и даже с имперскими, вот только объемы вовсе не впечатляли, в этом предстояло еще расти и расти. Вообще-то производство оружия не входило в планы Виктора, но тем не менее он излазил тут все снизу доверху. На казенном предприятии, в отличие от иноземных, по распоряжению боярина ему показали и рассказали все, что только он ни пожелал.

Обратно он и Богдан возвращались на большой повозке, запряженной быками, потому как лошади, способные потянуть такой груз, стоили очень дорого. Она была загружена самыми различными инструментами, приспособлениями, металлом, а главное – дорогостоящей бронзой, которой было закуплено до безобразия много. Кузнец только головой качал. Мало того что его поволок в это путешествие и везде таскал с собой, так еще и покупок понаделал аж на триста рублей.

В столице у оружейника заказал чудной пистоль за целых сто пятьдесят рублей. Нет, работа достойная, но больно уж дорогая, потому как переплата была ну никак не меньше чем вполовину. А все потому, что Добролюб не удовлетворился работой самого мастера и сделал дополнительные замечания, которые тот должен учесть в работе. Тот был изрядно недоволен тем, что его конструкции выказывают недоверие, но удовлетворился условиями клиента: тот сослался на свою дурость, за которую к тому же достойно платил. Половину суммы с ходу оставил в качестве задатка, даже не задумавшись. Зачем это понадобилось Виктору? Причин несколько. Во-первых, здесь оружие – это далеко не блажь, а очень даже нелишний атрибут. Во-вторых, у него по сей день стояли перед глазами пистоли Градимира, нравились они ему, спасу нет. Опять же любовь мужчин к оружию вечна и неистребима. Так что чего удивляться? Есть возможность, вот и покупает лучшее.

Но больше всего Богдана удивило то, что Добролюб заплатил целых сто рублей за измерительные приборы. Слов нет, очень красивые и качественно, с отличной подгонкой изготовленные инструменты, но нешто глаз нет? Как можно такие деньжищи выбрасывать на ветер? А Виктор не мог поступить иначе. Дело в том, что измерительные приборы ему были необходимы. Ну не на глазок же все ладить, чай, не грабли выделывать собрался, тут точность понадобится, и вполне себе конкретная. Разумеется, он не рассчитывал на метрическую единицу измерения и поэтому направился сюда не столько за тем, чтобы купить инструмент, а чтобы заказать. Какая разница, знает он, какой должен быть истинный метр или не знает, главное, чтобы была десятичная система измерений, ему так привычней, вот и все. Каково же было его удивление, когда он увидел приборы именно те, которые искал, причем готовые. Это были имперские инструменты, с десятичной системой измерений, причем тут имелись и готовальня с набором чертежника, и свинцовые карандаши, и транспортиры, и линейки, и треугольники, и даже штангенциркуль, который и вовсе поверг его в ступор, потому как практически ничем не отличался от привычного. Он был несколько иной, непривычной формы, но принципы измерений те же, что известны ему. Он мог ожидать многого, но такого… Все это изготовлено качественно, из бронзы, одним словом – красота да и только.

Предпринятое путешествие показало, что здесь с токарными станками полный провал. Единственные их представители с ножным приводом предназначались для изготовления изделий из дерева. Были станки у ювелиров и часовых дел мастеров, но только на них можно обрабатывать лишь мягкие металлы. Ножного привода явно недостаточно для работы с более прочными сплавами, но то не беда, водяное колесо не вчера придумали и пользуют повсеместно, но стоит ли городить огород, если резец рукой все равно не удержать, чтобы обработать хотя бы мягкое железо, не то что сталь. Тут даже до подручников не додумались, и токарь держит резец на весу! Что уж говорить о суппорте.

Но все это не беда. Успел он и в школе помастерить, и в училище не отлынивал от учебы. Нравилось ему возиться с железками, что-нибудь путное вспомнить сможет. Понятно, до программируемого станка ему как до ишачьей пасхи, но надежный и функциональный станок на пару порядков выше существующих он сумеет сделать. Кстати, насколько он помнил из истории, на Земле примерно в этот период и появился русский изобретатель, фамилия никак не хотела всплывать в голове, который додумался до суппорта и создал станок, который вполне можно назвать первым программируемым: просто использование различных механизмов его детища позволило с легкостью копировать детали.

Так что худо-бедно он сможет сделать и токарный, и сверлильный, и фрезерный станки, а уже только с ними можно добиться о-го-го сколько. Да если всего лишь наладить производство лерок и метчиков для нарезания различных резьб, то на этом можно озолотиться. Ведь если он начнет производить стандартный инструмент, то и резьба будет стандартной. Не понять все удобство этого процесса мастера не смогут. И это если позабыть о том, что процесс изготовления различных винтов упростится донельзя и будет занимать максимум несколько минут, в зависимости от диаметра и длины резьбы. А что, чем не мысль? Все побоку – и заняться внедрением именно стандартизации резьбы, сиречь изготовлением необходимого инструмента, а точнее, наборов.

Вот только не стоит хвататься за все сразу. Сразу только кошки родятся, да и то срок, определенный матушкой-природой, должен пройти. Сначала нужно решить вопрос с приводом. Рядом с постоялым двором протекает ручеек, вот только это и есть ручеек и использовать его для водяного колеса нечего и пытаться. Опять же подобный приводной механизм – это дело такое… Только в южной части империи есть речки, которые не замерзают зимой, а тут и у западников с наступлением холодов все мануфактуры, завязанные на реки, замирали до весны. Можно использовать быков, запустив их по кругу, но это тоже не то. Нужно что-нибудь эдакое.

Решение пришло, когда он остановил взгляд на ветряной мельнице. Так, вот оно! Постоялый двор стоял неподалеку от леса, но ветра дули там с завидным постоянством, сила ветра была различной, но все это решаемо. Случалось, конечно, и безветрие, но сколько таких дней в году – по пальцам перечесть можно. Займет много места? Да ничуть не бывало! Зачем строить ветряную мельницу или ветряк, который при перемене ветра, поворачиваясь, создает нагрузки на подшипники, в результате чего они служат гораздо меньше? А тут речь пока могла идти только о подшипниках скольжения. Да и места такая конструкция занимает не в пример больше.

Был у них преподаватель в училище, эдакий Кулибин, все время что-нибудь мастерил. Так вот, когда цены на коммуналку стали расти как на дрожжах, он задумал обойтись без этих дармоедов, которые деньги берут не пойми за что, да еще и услуги оказывают как им заблагорассудится. Проблему с отоплением он решил, устроив дома котел на топливе в виде отработки, которую, считай задарма, брал на станциях техобслуживания. Водоснабжение обеспечил посредством ручья, бьющего возле его дома и забранного в трубу. Люди регулярно приходили на этот ручей, так как в их районе отключение воды было делом весьма обычным, а летом трубы и вовсе пересыхали. С введением счетчиков стало полегче, плата значительно сократилась, а до того… Так вот, он снизу приварил трубу меньшего диаметра, и часть воды стала уходить по отводу в специально изготовленный из бетона бассейн, откуда посредством насоса подавалась в домашний водопровод. Оставалось решить вопрос с электричеством. И вот тут он решил воспользоваться силой ветра.

Виктор с ребятами помогали ему, – разумеется, в свободное от занятий время и в строго добровольном порядке – на базе училищной мастерской делать тот ветряк, благо преподаватель всю свою сознательную жизнь проработал в этом учебном заведении и руководство на это смотрело сквозь пальцы. Если быть более точным, то мастерили они ротор. Во-первых, ему абсолютно безразлично направление ветра, лишь бы он был, потому как ветряк имеет вертикальную ось вращения. Во-вторых, даже при незначительной скорости ветра он имеет больший крутящий момент, нежели обычное ветроколесо.

Конструкция была не особо сложной. Четыре лопасти, по сути, два цилиндра из дюраля, разрезанные пополам в вертикальной плоскости, устанавливались на крестовину, при этом они могли поворачиваться. Снизу крепилась пружина, которая заставляла лопасти находиться в открытом состоянии. Посредством этой пружины можно было подобрать необходимую скорость вращения ротора, параметры которой не больно-то менялись от силы ветра. Ветер послабее – лопасти открыты полностью и захватывают его всей плоскостью, начал крепчать – ротор вращается быстрее и под действием центробежных сил лопасти поворачиваются, уменьшая рабочую площадь и, соответственно, скорость. Если силы недостаточно для разворота лопастей, на внутренней стороне лопасти укрепляется дополнительный груз, что еще в большей степени способствует развороту.

Не сказать что тогда они долго промучились. С другой стороны, у них не было проблем с материалами. Нет, все нужно было доставать и искать, но, по большому счету, это не заняло много времени. Управились они буквально за три дня, облазив пару-тройку куч металлолома, за что преподаватель презентовал сторожу пункта приема лома бутылку водки. Как бы то ни было, но за коммуналку он больше не платил. Было несколько внезапных проверок, причем от всех служб, но он смело посылал всех по известному адресу. Дошло до того, что подключили милицию. А то как же? Зимой топит, кушать готовит, свет в доме и во дворе горит, водой пользуется. Вот только умылись и отстали несолоно хлебавши. Однако время от времени контролеры обращаются к мужику с просьбами, мол, покажи, пожалуйста, что все свое, а то начальство пилит. Пускает. А что прикажете делать? Начальникам плевать. Дадут умное распоряжение – и попробуй не выполнить, по карману ударят. А контролер-то ни при чем. Конечно, всякие бывают, но его преподаватель в людях все же предпочитал видеть хорошее.

Вот именно такую конструкцию и предлагал соорудить Виктор, в отношении чего Богдан высказал сомнение. Чего изобретать то, что и так известно, и пользуются этим не одну сотню лет. Но хозяин уперся. Эдак можно прямо на крыше устроить несколько роторов, по одному на каждый станок и на поддув горна, достаточно только приспособить раму, чтобы сам ротор немного приподнять повыше. Три станка, три ветряка, четвертый в кузне.

Начать планировалось именно с кузни, чтобы механизировать поддув горна. Заодно и изготовление конструкции отработают, и поэкспериментировать можно, потому как здесь никакой силы, считай, и не нужно, только вентилятор привести в движение. И сразу же высвобождаются руки, не нужно будет никому работать с громоздкими мехами. И место, разумеется, освободится. Одним словом, работа кипела. Был скепсис со стороны опытного и бывалого мастера Богдана, в особенности в отношении вентилятора. Вот не верилось ему, что таким образом можно устроить поддув получше, чем с помощью мехов, и все тут. Но Орехин-старший все же предпочел больше помалкивать, а потом новаторство как-то захлестнуло и его.

Бывало, обратится к нему купец с просьбой лошадей поправить, а кузнец уставится на него как баран на новые ворота, мол, чего этому убогому от него надо. Хорошо хоть Виктор постоянно крутился рядом. Слесарку отдельную они еще не устроили, поэтому все делалось в кузне. Увидит непотребство и поспешит приземлить Богдана, напоминая, что они как бы постоялый двор содержат и людям помощь нужна. А вот окрестных крестьян Виктор отвадил сразу, заявив, что он запрещает кузнецу заниматься сторонней работой. Ну его, только отвлекаться почем зря.

Наконец ротор заработал, вот только для вентилятора его оказалось слишком много. Недолго думая посадили на него точильный камень, а продлив вал, – еще и токарный станок по дереву, который они собрали из купленных в городе комплектующих. Вот только по указке Виктора приделали и подручник. Расход металла на такое дело Богдан тут же окрестил блажью, а еще уверил, что они не плотники, чтобы с деревом работать, токари эвон по нескольку лет учатся владеть своим мастерством.

Но вот как только станок был готов, да еще и с подшипниками, изготовленными Виктором по шаблону, коий он заказывал в Брячиславле, – подумать только, у златокузнеца! – выяснилось, что на нем с легкостью может обучиться работать практически любой. Недолго думая Волков тут же выточил кубок. Надо же, руки Добролюба, хоть и не делали ничего подобного, вполне себе справились, словно вспомнили то, чему давным-давно научились. Полуфабрикат. Нужно было еще изготовить зажим, чтобы крепить заготовку за один конец и получить возможность с другого конца вынуть дерево изнутри кубка. Потом нечто подобное попробовал сделать Ждан, и у него довольно неплохо получилось. Наконец не выдержал и сам Богдан. Хм. И у него пошло. Не так, как у хозяина, но пошло.

Во весь рост вставал вопрос, как быть. Места в кузнице изначально было недостаточно. Уже сейчас только установка токарного станка съела чуть не четверть помещения. Дальше так нельзя. Виктор тут же принял волевое решение устроить мастерскую в хозяйственных постройках, потеснив живность. Что тут началось…

Вообще-то, если вспомнить на секундочку, он этим бабам хозяин, как говорится – царь, бог и все остальное. Да только они отчего-то про это напрочь позабыли. Может, всему виной его манеры выходца из двадцать первого века и он не смог поставить себя как хозяин. Может, еще что. А может, им вообще плевать и они зарядили бы эту выволочку даже потомственному боярину. Нет, это вряд ли, конечно, но вот почему-то верилось в подобное легко. Когда он озвучил свое решение, они как раз ужинали за большим столом в обеденном зале, была у них уже такая традиция, но только при отсутствии постояльцев. Признаться, таких дней все ждали с нетерпением, так как за неспешным ужином велись беседы, слышался смех, подначки, лилось пиво, эдакий маленький праздник. Едва Виктор открыл рот, как настроение у Богдана и остальных испортилось, женщины разом перестали есть и перевели взгляд на хозяина.

Виктор как-то незаметно остался один, со стола пропали два запотевших кувшина с пивом, из-за стола встали все мужчины. А вот бабы остались. Да-а, такого оборота он не ожидал. Даже Веселина включилась в общий хор, даром что всего шестнадцать. Одним словом, отстаивали они права домашней скотины, как нипочем не отстаивали бы свои собственные. Закончилось все тем, что Добролюб обещался еще подумать, после чего как ошпаренный выскочил во двор, где на завалинке, спокойно попивая пиво, расположились его холопы и наемный рабочий.

– Добролюб, ты не серчай, но коли поначалу нас спросил бы, то я тебе обсказал бы, что такое скотинка и птица для баб. Ты их хоть каленым железом пытай, а они за буренок насмерть стоять будут, потому как очаг на них, деток они вскармливают, мы только добытчики. Они ить даже в граде живность ту держуть, хотя с местом там…

– Ничего. Побесятся-побесятся да успокоятся. Как сказал, так и будет, – сердито буркнул Виктор.

– А оно тебе надо, хозяин?

– Ты это к чему, Богдан? Нешто не ведаешь, что дальше мы так не можем и нам место потребно?

– Дак, можа, проще новое сладить? Погоди ругаться, хозяин. Понимаю, что деньга твоя, но то и впрямь ловчее получится. Оно и сделаем по тем размерам, что нам потребны, да крышу сладим так, как надо, уже под ветряки. Опять же осенняя вспашка закончилась, крестьяне из сельца начинают репу чесать, где приработок найти, а эти обойдутся куда дешевле, чем артель плотницкая.

– А сделают-то ладно?

– Тебе же не терем ставить. А на то их мастерства хватит, может, и будет где кривовато, но не развалится. Они в артели плотницкие сбиваются, так что нормально сладят, а по деньгам еще и дешевле будет, это ж под боком с домом. Не схотят эти – окрест деревенек хватает, так что не переживай, сладят быстро. Аккурат на заднем дворе можно и поставить, да еще и забором повыше от баньки отгородиться.

Это да. Незачем посторонним глазеть на то, что делается там, а в кузнице все на виду. Раньше надо было подумать. Ну да ничего, на будущее наука. Готовый ротор переставят на новое здание, а туда сладят другой, поменьше и послабее, чтобы хватало на вентилятор и точило. Токарный станок тоже надо выносить в мастерскую. Работать Виктор планировал именно с металлом, но ведь нужны заготовки, а их лучше делать из дерева. Навскидку стройка должна была обойтись рублей в пятьдесят. Деньги, конечно, немаленькие, но без вложений ничего не получишь. А существующие постройки пусть по-старому и используются. Не сказать что бабы не попытались отстоять птичий двор, от которого оставалось чуть да маленько, но уже больше для порядку: закинули удочку – ах нет? Ну и ладно.

Как и предполагал Богдан, с крестьянами сговорились сразу и по приемлемым ценам, да чего уж там – задешево. Работа закипела практически сразу, как ударили по рукам. И уже через пару дней сруб, крытый дранкой, был готов, вот только из-за продвинутого кровельного материала и каркасов под роторы цена уложилась аж в шестьдесят пять рублей, но это не смертельно.

Хорошо все же, что воевода в свое время подсуропил Виктору этот постоялый двор. Деньги если уходили, то только на материалы, инструмент или вот на строительство, а все остальное вполне обеспечивало подворье, еще и оставалось кое-что. Хотя нет, какой там «оставалось», пришлось раскошеливаться на то, чтобы народ приодеть, для этого пришлось ехать в Звонград на ярмарку. Можно отовариться и у проезжих купцов, вот только они тут же ломили цену, словно уже добрались до западных держав. Проще уж так, благо остановиться было где: далеко не все отвернулись от семьи, которую посетило несчастье, у Орехиных все еще были друзья.

По возвращении тут же начались примерки. Млада – уж вроде взрослая баба, да и Голуба жизнью битая, но вот веселье в доме стоит, словно все разом сравнялись в возрасте, причем с Веселиной. Богдан с улыбкой слушал звуки, доносящиеся из дома, но улыбка эта выходила грустной. С одной стороны, за женщин своих радовался и за сына, который деловито прохаживался в обновках, да и сам-то, чай, прикупился. Но с другой – прекрасно осознавал: деньги за все это плачены хозяином и долг только что возрос. И так будет раз за разом, его семья все крепче будет привязываться к Добролюбу. Мужик-то он хороший, вот только воля – она и есть воля.

– Чего задумался, Богдан?

– Дак о доле своей.

– Не забивай себе голову глупостями. Придет время, все вольную выкупите, на то сейчас и трудимся не покладая рук.

– Эк ты сказал. И что же, вот разузнаю я твои секреты и ты мне дашь возможность выкупиться?

– Конечно. Думаю, года через два будешь вольным как ветер. Вот только никуда ты не денешься, останешься со мной. Вольным, но при мне.

– Это еще с чего?

– А если все пойдет, как задумано, то в другом месте тебе будет уже неинтересно, а у нас тут целая мануфактура будет.

– Это как в Козминке? – даже привстал кузнец.

– Неа. Лучше. Много лучше. И будут окрест купцы и мастера за грудки нас тягать, требуя делать товару больше и больше.

– Ох, Добролюб, гляжу на тебя, а глазки твои горят так, что сразу видно: сам веришь в то, что говоришь. Да только сомнительно.

– Ты насчет ротора тоже не больно-то верил, а кто оказался прав?

– Ну тогда поглядим.

– Э нет, глядеть все остальные будут, а мы станем работать, себя не жалеючи. Вот к зиме подготовились, сруб мастерской поставили, теперь и за работу можно.

– А и то верно.

Зарядили дожди, установилась осенняя распутица, и караваны купцов стали большой редкостью. Обитатели постоялого двора куда чаще собирались за общим столом. Не сказать что это было правильно, все же хозяину не пристало сидеть с холопами за одним столом, но быть наособицу в одиночку Виктору как-то претило. Не могла не оказывать своего влияния и прошлая жизнь, все же менталитет сильно отличается от средневекового. Много он перенял, следуя старинной поговорке: «Со своим кадилом в чужой монастырь не ходят», но во многом остался прежним. И еще. Не было у него в этом мире никого. Там, у себя, он не задумывался над тем, что такое родня, близкие. Даже если ты не всегда находишь с ними общий язык, без них ты одиночка, сирота. Не хотел он быть сиротой, а потому эти люди были теми, кого он мог назвать своей семьей. Глупость, наверное, но вот хотелось ему к кому-нибудь притулиться, и все тут. Права все же народная молва: «Имея – не ценим, потерявши – плачем». Вот и он когда-то не ценил то, что имел.

В тот вечер они, как всегда, ужинали вместе. Много говорили, шутили и подтрунивали друг над другом. Поднимали вопросы по хозяйственной части. Голуба упомянула о том, что наметились излишки сыра. Если не подвернется какой купец, нужно снаряжать подводу или навьючивать лошадей и, несмотря на распутицу, отправлять товар в Звонград, не то продукт потеряет свежесть, тогда только самим есть, а куда им столько-то. Одним словом, все шло как обычно. Необычным было лишь то, что Голуба вдруг спохватилась и выбежала на кухню, сопровождаемая лукавым взглядом Млады. Как видно, жена кузнеца знала нечто такое, что неведомо было остальным.

Виктор и Голуба были неженаты, но жили вместе, и все об том знали. Дело, как говорится, личное. Правильно он вел себя или нет, да только все, кто проживал в доме, относились к нему хорошо, с уважением, и девушку принимали от души, не допуская по отношению к ней даже намека на косой взгляд.

Когда они остались вдвоем, Виктор поинтересовался:

– Голуба, а что это было? Там, за ужином?

– Ничего. Поперхнулась просто.

Пожав плечами, она скинула сорочку и нагая юркнула под одеяло, тут же прильнув к горячему боку сильного мужчины. Однако тот вопреки обыкновению не обнял ее и не привлек к себе. Наоборот, отстранил и, пользуясь тем, что светильник все еще горел, внимательно посмотрел в ее глаза, которые предательски забегали.

– А как ты себя чувствуешь?

– Хорошо.

– Я тут подумал и припомнил, что у тебя уже давненько нет недомоганий. Ты что же, тяжелая?

Девушка тут же сжалась в комок, он почувствовал, как напряглось ее тело. А вот глаза смотрели прямо и решительно, словно она была готова идти в последний и решительный бой, не щадя живота своего.

– Не дам, – твердо и едва ли не угрожающе прошипела она. – Коли велишь вытравить плод, сама себя порешу.

Виктору не раз приходилось слышать высказывания вроде: «Я жить не стану, покончу с собой», но ни разу он не был настолько уверен, как сейчас, – порешит, без сомнений и раздумий.

– Да почему я должен такое велеть-то? – искренне удивился Виктор.

– Прежний хозяин трижды приказывал. Травница сказала, что если понесу, то только по воле Отца Небесного, потому как чашу свою полностью опустошила. Скажи она до того, нипочем не далась бы, а как уж случилось… Я прошу тебя, Добролюб, оставь дитя, ить я же не для того тебе нужна, сам сказывал, да и никому не предлагаешь. А я сильная, я за хозяйством смотреть смогу, и ничегошеньки не изменится.

– Так хочется?

– Я денно и нощно молилась, поклоны Отцу Небесному била. Что баба без дитя?.. Нет ничегошеньки важнее на этом свете, как дать жизнь и взрастить ребенка. Ничегошеньки опосля нас не останется, только детки.

– Ребенок-то от меня?

Ага. Раба не раба, но зыркнула так, что любо-дорого. Вот окажись в руках что – непременно огрела бы. Впрочем, попыталась двинуть кулаком, но ничего не получилось. Виктор успел перехватить обе руки, пресекая таким образом всякие поползновения в свою сторону. Не тут-то было: пошли в ход ноги, так что пришлось и их оплести. Как только она его взглядом не испепелила.

– Успокойся. Коли троих вывела, то этот слабенький, сам может отринуться. Так что теперь тебе беречь себя нужно. Вот и умница.

Глаза-то мечут молнии, но вот дергаться перестала и разом затихла: как видно, эти премудрости ей были не чужды. Вот и ладушки, теперь можно и поговорить.

– Вопрос имею к тебе, Голуба. Ты как, пойдешь за меня? Ну коли уж так-то все сложилось, не плодить же нам бастардов. Девка ты справная, домовитая, такая мне в самый раз будет.

– А что же с тем, что было? – потупив взор, едва выдавила она из себя.

– Что было, то быльем поросло. То доля невольничья, а потому и грех твой малый, но коли после… Порешу.

– А как же Смеяна? Ведь не слепая, вижу, что сохнешь по ней. Пока не видишь, так совсем ничего, а как тогда на подворье приезжала, так ночами во сне только ее и поминал. Да еще и, будучи со мной, имечком ее величал.

– Нынче такого нет?

– Нет.

– Вот и не будет. Как говорится, с глаз долой – из сердца вон. Болячка эта, может быть, и на всю жизнь, но тебе от того урона никакого не будет, потому как разные мы с ней и даже думать в эту сторону глупо. Ну так как, пойдешь за меня?

– А пойду, – шаловливо проговорила Голуба и тут же полезла под бок Виктора, обвивая его руками и ногами.

– Но-но, полегче, – отстраняясь, остудил он порыв девушки.

– Что не так-то? – тут же надула губки она.

– Все не так. Выспись. Завтра поутру отправимся в Обережную, там, сказывают, бабка-травница знатная обретается. Надо, чтобы глянула на тебя, а то мало ли, троих-то уж скинула. Да не дуйся ты так, сколь еще у нас впереди, все наше будет, никому не отдадим.

В Обережную они поехали на подводе, запряженной парой лошадей. Одной лошадке потянуть повозку в такой грязище было нереально, даже если учесть, что в ней находилось только двое седоков да большой ворох соломы, коей обложили Голубу, чем ввергли ее в краску. Все обитатели усадьбы восприняли весть с неподдельным энтузиазмом, искренне порадовавшись за обоих, хотя, казалось бы, эвон девка из грязи, да еще какой, а сразу скакнула в хозяйки. Трясясь в подводе и кутаясь в парусиновый плащ вместе с будущей супругой, – а обвенчаться решили сразу по возвращении, без шума, но по закону божьему, – Виктор твердо решил отложить все в сторону и сразу после венчания озаботиться легкой бедаркой на рессорах. Можно, конечно, и легкий экипаж изготовить, но двуколка куда более практична и сделать ее проще.

Хм. А что, если их производство наладить? Для бояр в сельской местности самое оно окажется, да и в городах. Они-то известны давно, да только, подобно колымаге, весьма тряские, потому и предпочитают покупать заграничные кареты. А там тоже пока никто не додумался до того, чтобы сделать легкую повозку на мягком ходу. Короче, спрос будет. Вспомнить хоть СССР, где почитай до шестидесятых годов промышленность производила бедарки для колхозов. Однако по здравом размышлении он решил не гнать лошадей. Это же нужно налаживать производство, а коли спрос пойдет неслабый, каретники тут же перепрофилируются. Подумаешь, дешевле, зато количество возрастет. Опять же купечество подключится, потому как этот транспорт попроще и попрактичней карет. А тогда иди конкурируй с западными мануфактурами.

Нет, нужно делать, как задумал: налаживать производство инструмента, используя отсутствие в этом мире стандартизации. Все указывало на то, что ему удастся изготовить достаточно точные станки, чтобы решить эту задачу. Хм. Кстати, можно сразу наладить и литье гаечных ключей. «А бедарку все же одну слажу», – когда бричка подпрыгнула на очередном ухабе, решил он. Перехватят идею, нет ли, а самому растрясать ливер ой как не хочется. А если хлынет поток нового транспорта в славенские княжества, так что ж с того, всех денег не заработаешь, всего не охватишь.

В Обережную прибыли, только когда начало темнеть. Встали на постой в одной из хат в посаде. Как выяснилось, бабка находится в самой крепости и попасть к ней сейчас не представляется возможным, потому что до утра ворота никто не откроет. Мало того, караул никого не подпустит близко к стенам, потому как стреляют без предупреждения. Места здесь тревожные, а потому службу стрельцы несут бдительно. Все жители о том давно знают, а потому относятся с пониманием. Волков решил не лезть со своим кадилом и переночевать в селе.

На Голубу было жалко смотреть. Извелась вся девка, дорога ой как нелегко далась. И растрясло ее, и озябла вся так, что не сразу озноб отпустил, когда он прижал ее к себе, пытаясь согреть. Вот только простуды не хватало. Но Бог миловал, ни разу не шмыгнула носом и не кашлянула. Идея, которая Виктору поначалу показалась верной, сейчас выглядела неоправданной авантюрой. Еще больше он в том убедился, когда поутру Голуба с широко открытыми от ужаса глазами сообщила о начавшемся у нее кровотечении.

Бабку он нашел в крепости подле раненых, которые здесь были явлением далеко не редким. Хватало и лихих, и с гульдами случались стычки, так что работенка для лекарки всегда имелась. Когда Виктор вошел в избу, где раненые лежали, она как раз обихаживала какого-то служилого, а иных тут и быть не могло. Одного взгляда на воина было достаточно, чтобы испугаться. Лицо, заросшее бородой, изборождено шрамами, злой взгляд. Как представишь такое… Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Просьбу взглянуть на тяжелую бабка Любава, та самая, которую он в самом начале повстречал на лесной дороге, восприняла благосклонно, а услышав о кровотечении, тут же бросила раненых, благо тут стоял вопрос только о смене повязок, и поспешила за пришедшим мужчиной. Осмотр был довольно долгим. Лекарка бесцеремонно выгнала всех взашей, не оставив даже хозяйку дома.

– Что же ты, касатик, не мог справную девку найти? Ить вон какой красавец, любо-дорого посмотреть, а взял гулящую.

– Не гулящая она.

– Ты это другим сказывай. Нешто я не вижу, что уж не одно дите скинула, и не сама. Я-то таким не пробавляюсь, но злую работу сразу замечаю.

– Невольницей она была, а какой в таком разе выбор.

– Эвон как. Хорошо сделал, что привез. Вовремя поспел.

– Стало быть, не из-за тряской дороги?

– Дорога тоже свое дело сказала, да только не будь ее, через пару деньков все одно случилось бы, а тогда уж… Одним словом, хорошо то, что хорошо кончается. Но ходу вам отсель нету. Самое малое седмицу тут она должна пролежать пластом да травки мои попить. А там уж как Отец Небесный положит.

– Получается, может она дитя потерять, – севшим голосом проговорил Виктор. Вот ведь, вроде и отцом никогда не был, и Голубу не любил, а ребенка уже хотел, уже в мыслях с ним тетешкался.

– Разве я про то говорила, касатик? Я о том, что, может, и дольше седмицы сидеть тут придется. Как, усидишь?

– А куда я денусь.

– Вот и добре. Права, видать, я оказалась тогда на дороге: иной ты.

– Узнала, бабушка.

– Узнала-узнала, как не узнать такого красавца.

– Так-таки и красавца.

– Э-эх, охальник и есть охальник, когда еще жизнь повыбьет из тебя дурь-то. Все остановиться не можешь, даже мне, старой, намеки строишь.

– Ты, бабушка, не обращай внимания, то я по привычке.

– Так я и говорю. Но растеряешь ты всю дурь, как есть, до последней капли.

– Без той дури жизнь скучной окажется.

– Ничего, иных забот добавится.

– Ты никак предрекать опять взялась.

– Чего тут предрекать, коли все яснее ясного. Иди к бабе, баламут. Она там вся извелась, а ты тут со мной лясы точишь.

Несмотря на опасения Любавы, у Голубы оказался очень крепкий организм и через неделю она полностью оправилась. По истечении этого срока, вооруженные настойками, травами и инструкциями, они двинулись в обратный путь, который совершили гораздо быстрее и комфортнее. Проливной дождь прекратился, наметилось окошко из солнечных деньков, дул сильный ветер, так что грязь подсушило. Но на следующий день после возвращения вновь зарядили дожди.

Дав Голубе немного прийти в себя, через пару дней в сельской церквушке обвенчались дети Божьи Виктор и Александра, известные всем окрест как Добролюб и Голуба. Именно эти имена и звучали у алтаря, в церковную же книгу пошли крестильные. Как тут умудрялись ничего не напутать, тем более что общеизвестные имена еще могли и претерпеть изменения, для Волкова оставалось загадкой.

Раннее утро. Поля кутаются в дымку, которая очень быстро истает, стоит только появиться солнцу. Полноценного тумана не получится, тут ведь нет больших рек, лишь речушки и ручьи, но дымка есть, явный предвестник погожего дня. Вот первые лучи пролились на землю, и воздух тут же стал звонким и прозрачным. Пение полевых птах, гомон на птичьем дворе, мычание коров, требующих к себе внимания, блеяние козы, всхрап лошадей в конюшне. Вот брякнула цепь, стукнул засов, скрипнула створка ворот, это Ждан ворота отворил. Ночь прошла, так что нечего им быть запертыми, тут всегда рады путникам. Селяне вскорости подтянутся. После того как работа над станками была закончена и Богдан пару седмиц назад убыл в Рудный, Виктор разрешил его сыну принимать заказы от селян. И практика хорошая, и опять же страда идет, а сельский кузнец явно не поспевает с заказами, с соседями все же нужно ладить. Вокруг здоровый запах древесины, навоза, сена, готовящегося завтрака, из кузни потянуло дымком от угля и раскаленным железом. Красота!

Чтобы не растерять форму, Виктор, вооружившись ножами, вышел во двор и начал метать их в специально для этого подготовленный щит. Так уж сложилось, что с вечерними развлечениями здесь было прямо-таки из рук вон плохо, даже почитать нечего. И дело даже не в дороговизне книг, а в том, что Виктор просто не мог читать сочинительства местных авторов, больно наивно или велеречиво написано. Поэтому ложился он рано, а вставал чуть не с первыми петухами. Ну и чем тут заняться? Тем более что народу вполне хватает, пытаться помочь – только под ногами путаться.

Ждан и Горазд тоже время от времени занимались этим делом. А какой мужчина откажется от приобретения лишней сноровки? Только ленивый, каковыми они не были. Но в этот ранний час у каждого было свое занятие. Ждан – в кузнице, он планировал подновить ротор, нужно отлить и заменить подшипники, все же сплав мягковат и они быстро разработались, отчего уже появилась вибрация. На этот раз состав будет изменен, но парень вполне справится и сам. Да и крестьяне наверняка скоро появятся.

Виктор хотел было помочь парню, но тот только насупился, решив, что ему не доверяют. Ну и пусть его. А что самому-то делать? Можно и с дочуркой потетешкаться, да только эдак и вовсе в наседку превратиться недолго. Ладно. На утро занятие есть, а там что-нибудь придумает: может, за чертежи засядет, а может, и на токарном станке чего поточит. Решено, будет сегодня ладить посуду. А что, она лишней никогда не будет. Кстати, нужно сказать Ждану, раз уж возьмется за подшипники, то пусть сразу отольет и для токарного станка, благо для простоты обслуживания размеры были одинаковыми. Пока терпимо, но что-то не нравится, как работает станок, а ведь на нем можно точить не только посуду разную да безделушки, но еще и заготовки под литье, а тут уж точность нужна.

Горазд в коровнике, поит скотину, ну и с Веселиной милуется, пока никто не видит. К слову заметить, насчет свадебки сговорились быстро, вот только решили справить ее по осени, когда отец ее вернется из поездки. А так за дочку родители только порадовались. Млада хоть и с пониманием подошла к вопросу молодых, но следила строго, чтобы ничего такого не произошло до сочетания законным браком. Однако по всему было видно – молодые пьяны от бурного романа, так что для головокружения и эйфории им достаточно и поцелуев. Правда, догляд в этом деле никогда не помешает, а ну как сорвет с нарезки! Неважно, что уже почти муж и жена, «почти» не считается.

В руках у него оставалось только три ножа, когда раздался дробный топот двух десятков лошадей, ну никак не меньше. Причем идут во весь опор! Да что же такое могло случиться? Может, посадские всадники из крепости идут по следу какой ватаги? Они вообще-то занимаются патрулированием тракта и окрестностей… То, что это не они, Виктор осознал сразу же, едва первый из всадников влетел в ворота. На крепком коне восседал статный наездник в синем мундире с желтыми отворотами. Гульдские драгуны?! Этим-то что тут понадобилось?! Однако уже через секунду он и думать позабыл задаваться какими бы то ни было вопросами, потому как солдат, а вернее, сержант резко осадил коня. Вздыбившееся животное еще не успело встать на все четыре ноги, как этот боец навел на Виктора пистоль и нажал на спуск. Сначала вспухло маленькое облачко на затравочной полке, а затем из ствола выметнулись пламя и дым, а у самого уха вжикнула пуля.

Здравствуй, жопа новый год! Да что тут творится-то?! В мозгу взрывается этот вопрос, а руки делают свое дело на одних рефлексах. Все остальное запечатлелось в его памяти, как калейдоскоп событий. Вот с ножом в груди падает первый гульд. Вот Ждан появляется в дверях кузни и мечет молот в одного из нападающих, выбив у того изо рта целый фонтан крови. Секунду спустя он сам принял сразу две пули в грудь и завалился обратно в кузню. Вот Горазд с деревянными трехзубыми вилами наперевес, ловко увернувшись от очередного выстрела, подскочил к солдату и всадил ему в бок заостренное и хорошо высушенное дерево. Но его самого отбросила к стене лошадь. По той стене и сполз оглушенный парень. Виктор увернулся от нескольких выстрелов и сумел всадить клинки еще в двоих, когда его рубанули палашом. Последнее, что он услышал, – это женский крик и громкий плач младенца. После этого – темнота…

Иной от такой боли потеряет сознание, Виктор же, наоборот, пришел в себя. Рыча как зверь, он вскочил на ноги и завертелся юлой. Правая часть лица горела огнем. Что? Как? Почему? Все заполнила одна огромная ярко-алая вспышка боли. Постепенно боль, острая вначале, притупилась. Лицо продолжало гореть огнем. Боль теперь не заполняла собой все его существо, и голова плохо ли, хорошо ли начала работать.

Он осматривался вокруг, не веря собственным глазам, потому что этого быть не могло. Но это было! Его эдемский сад, его рай на земле был порушен в одночасье. Порушен и испепелен, потому как он стоял посреди пепелища, или, если быть более точным, догорающей усадьбы, от которой остались лишь раскаленные угли. Дом, постройки, мастерская и даже баня… Гульды сожгли все.

На том месте, где он недавно лежал, была большая лужа уже запекшейся и почерневшей крови. Виктор припомнил, что получил удар палашом, и потрогал лицо. Все так, глубокая рана там и сейчас, вот только кровь запеклась. Голова – странный орган, порой от самого безобидного пореза натекает столько, что просто диву даешься. Здесь рана была довольно серьезной, и лужа получилась изрядной. Как видно, именно по этой причине его сочли мертвым и не стали с ним возиться, а привело его в чувство откатившееся горящее бревно. Если к ране он прикоснулся, то касаться ожога не хотелось, одна только мысль об этом причиняла подлинную боль.

Описать словами состояние Виктора в эту минуту довольно сложно, сам он за такое нипочем не взялся бы, потому что просто не смог бы этого сделать. Наверное, все же его мозг пока еще не был готов воспринять всю картину в целом, а потому словно впал в ступор.

Осматриваясь вокруг, он обратил внимание на то, что сгорело не все. По странному стечению обстоятельств уцелели ворота и часть ограды, примыкающей к ним. Она, конечно, сильно обгорела, но до столбов и створок огонь все же не дошел. Присмотревшись, он заметил, что на одной из створок висит человек, прибитый к дубовым плахам за кисти рук, разведенных вверх и в стороны. Горазд!

Виктор бросился к молодому человеку и, вцепившись в кованый гвоздь с большой шляпкой, – работа Ждана – начал его раскачивать, сдирая в кровь руки, но не чувствуя боли. Наконец ему удалось справиться с одним гвоздем, и он принялся за второй. Мозг как-то отстраненно отметил, что кисти сильно пострадали и раны от гвоздей очень плохие, рваные, словно Горазд бился, уже будучи прибитым к воротам. Вот только у парня была рана на животе, и, судя по всему, там была пуля, а с такой раной не больно-то подергаешься.

Парень был без сознания, но живой. Судьба остальных была неизвестна. Отдаленно припомнилось, что Ждана застрелили и он упал в дверной проем кузни. Словно во сне, Виктор подошел к все еще полыхающим жаром останкам строения и не без труда сумел рассмотреть внутри останки тела. Крайне заблуждаются те, кто считает, что при пожаре человеческое тело сгорает без следа. Это далеко не так. Просто, в зависимости от количества горючего материала, эти останки будут варьироваться от обгорелого трупа до обугленных костей. Дотла человек может сгореть, только если топлива совсем уж много или оно специфическое – например, напалм, или если, скажем, бросить его в топку… Но речь идет всего лишь о пожаре, к тому же одноэтажного здания.

И тут до Виктора вдруг дошло. Гульды! Это были гульды! Да еще и драгуны! Значит, им стало известно, что именно он был убийцей барона, и они решили отомстить. Это он, именно он стал причиной гибели своих близких! Все погибли… Жена, к которой он успел проникнуться чувствами. Он любил ее не так, как Смеяну, но тоже относился очень тепло и трепетно. Дочка, которую он просто любил, и все тут. Млада, Веселина, Ждан… его холопы, которые успели стать для него не просто близкими людьми, и уж конечно не холопами, но в какой-то мере семьей, потому что иной у него не было. В их смерти он мог винить только себя, и никого другого. Почему он не сомневается в том, что женщины убиты? А разве может быть иначе? А если так, если все дорогое порушено по его вине, то стоит ли жить? Он уже готов был свести счеты с жизнью, но тут его взгляд зацепился за лежащего у ворот Горазда. Он был при смерти, но все еще жив.

– Потом. Вот донесу его в село и… Только дотащу…

Все еще плохо соображая, Виктор взял на руки парня и, едва переставляя ноги, направился в сторону Приютного, так как только там можно было получить помощь. Настоятель церкви знал кое-какой толк во врачевании, и сейчас помочь мог только он.

Чего ему стоил этот переход в две версты, передать трудно. Он спотыкался, падал на колени или заваливался на бок, всячески стараясь беречь раненого, которого вынужден был нести на руках, потому как рана в животе не позволяла взять его на закорки или взвалить на плечо. Если бы парень пришел в себя, то можно было рассчитывать хоть на какую-то помощь с его стороны, но он оставался без сознания.

– Ну чего вцепился? Пусти, тебе говорю.

Виктор невидящим взглядом осмотрел подбежавших к нему двоих мужиков, которых едва различал через красную пелену, застлавшую глаза. Когда его лишили ноши в виде раненого, он буквально рухнул на колени, потому как сил больше не оставалось. Нет. Не расслабляться. Горазд уже среди людей, значит, пора и тебе платить по счетам. Встал и пошел! Куда? Дурное дело нехитрое, сейчас что-нибудь да удумаем.

И тут прояснившимся взором он окинул окрестности. Вообще-то он искал то, что помогло бы ему решить вставший перед ним вопрос, но увиденное вогнало его в ступор. В который уж раз за сегодня. Приютного не было. Было пепелище, торчащие печные трубы, но дворов не стало. Некогда большое село было полностью сожжено. Теперь становилось понятно, отчего никто не пришел на помощь. С гульдами крестьяне воевать, конечно, не стали бы, но на пожар сбежались бы, ведь соседи. Да что же это? Неужели досталось всем, кто оказался окрест него?

– А когда это село-то пожгли? – тупо глядя на обгоревшие останки, спросил Виктор.

– Дак, почитай, вместе с твоим подворьем. Пока тут остальные куражились, два десятка к тебе в усадьбу рванули. Небось надеялись какого купца застать, поэтому так рано и припожаловали, а еще чтобы всех дома застать.

– А что случилось-то? – Вот как-то не верилось, что из-за одного убийцы станут рушить целое село и для этого затевать чуть не поход. Хотя кто их, гульдов, знает, с них станется.

– Дак война началась, чтоб им ни дна ни покрышки.

– Откуда знаешь?

– Гонца отправил осадный воевода из Обережной, – недоуменно пожав плечами, произнес крестьянин.

– Так гонец был?

– Ну да. – Опять недоумение, но только теперь – кивок головой.

– А к нам никто не заезжал и коней не менял.

– Дак ничего удивительного. Он одвуконь был, так что, скорее всего, до самого Звонграда без остановки скакал, вот только нам весть и бросил.

– Ваших много погибло?

– Не-е. Ни одного. Бог миловал. Мы как весть получили, так сразу в леса и подались, со всей живностью и с каким припасом. В селе только мужиков сколько-то осталось, чтобы, значит, присмотреть. Коли ворог не появится, тогда и ладно, а как объявится, то сразу в леса. Пришли ироды. Все что не пограбили, то пожгли.

– А как же мы?

– Дак а разве староста к вам никого не посылал?

– Не было никого. – Глаза Виктора начали наливаться кровью.

Не было его вины в гибели родных. Не по его душу пришли солдаты. Им вообще было все едино, кого они найдут на том постоялом дворе, хотя при удаче, наверное, рассчитывали на торговый караван. А староста… Эта старая короста… Эта… Эта… Не жить ему, одним словом. Пока он спасал ложки и поварешки, позабыв о долге, они, ни о чем не подозревая, спали. А ведь в его обязанность входит оповестить все деревеньки и хутора окрест.

Селяне устроились в лесу с относительными удобствами, быстро сладив шалаши для людей и загоны для скотины, в окрестностях затерявшейся в лесу деревеньки. Горазда тут же отнесли в одну из изб. Как оказалось, два дня назад сюда пригласили лекарку, старую знакомую Виктора, ту самую Любаву, потому как сынишку хозяина подворья в грозу привалило рухнувшим деревом. Теперь в той избе уж двое будут бороться за жизнь.

Определив Горазда, Волков отправился на поиски старосты, чтобы спросить плату. Однако искать того долго не пришлось, потому что он сам нашел хозяина постоялого двора и при всем честном народе бухнулся перед ним на колени, склонив повинную голову.

– Забирай, Добролюб, жизнь мою никчемную. Пред всем честным людом сказываю: повинен перед тобой и твоим семейством, потому как не упредил о беде. Всем сказываю: жизнь моя в руках Добролюба и, кто будет его в чем винить, прокляну.

– Как же так-то, старик? – Глаза сразу наполнились слезами, которым очень скоро стало тесно на веках и они побежали по изуродованным щекам.

– Сам не ведаю. Как весть получил, так гонцов по всем деревенькам отправил. Подумал, что вас известит гонец, когда лошадей менять станет. О том, что он одвуконь и за сменой может не заехать, просто не подумал.

А чего тут скажешь. Бывает так вот, когда люди надеются друг на друга. С другой стороны, может, и живы бабы и дите, ведь не полные же звери те гульды. Слабый огонек надежды у него продолжал тлеть до сих пор. Думать о том, для чего могли погнать с собой женщин солдаты вражеской армии, не хотелось. Но главное, чтобы они были живы, а там… Время лечит и не такие раны.

Вот думал, что порвет старика голыми руками, а не смог. Не поднялась рука. Нет его вины, во всяком случае, умысла не было, а повинную голову меч не сечет. Бывает такое, хотя от этого не легче и горечь утраты никуда не девается.

– Добролюб! – Это кричит, стоя на крыльце избы, лекарка Любава. Не просто кричит, а призывно рукой машет. – Давай в избу, – когда он подбежал, подтолкнула она. – Парень твой в себя пришел, коли хочешь поспрошать о чем, иди. Может статься, до утра не дотянет.

Добролюб подошел к ложу:

– Горазд.

– Добролюб? Ты?

– Я. Ты как, парень?

– Худо, ну да ничего, – прерываясь после каждого слова, заговорил раненый. – А я думал, тебя того… Баб сильничают, они кричат, о пощаде молят… А ты лежишь в кровище…

– Они живы?

– Я хотел им помочь, Добролюб… Честно хотел… Ждан, царство ему небесное… Добрые гвозди выковал… Не пустили они меня… В себя пришел от боли в руке… Глаза открыл, а они меня приколачивают… Потом баб услышал… Веселину… – Тут парень заплакал навзрыд, от спазмов по телу прошла волна болезненной дрожи. Виктор уж было решил, что парень вот-вот лишится чувств, но он выдержал. – Неждана плачет, бабы орут, эти гады горланят…

– Что с ними сталось, Горазд?

– Пожгли их… Живыми пожгли… Связали и пожгли… А я все видел… Это уж потом, когда выезжали, один из них мне в живот из пистоля стрельнул, наверное, чтобы побольше мучился… А я все помню, как они кричали… Добролюб, мне конец один… И там когда висел, знал, что кончусь… Я дожить хотел… Рассказать… Добролюб, найди их… Богом тебя заклинаю, найди…

Парень попытался подняться, но тут уж силы его оставили, и он откинулся на подголовник. Вот, стало быть, как все случилось. Был у него в душе последний огонек, но и его только что загасил Горазд. Нет у него больше никого. Жизнь как-то сразу показалась никчемной, лишней. Вот только если на пепелище подворья он решил, что вина за гибель близких на нем, и хотел лишить себя живота, то теперь картина выходила иная. Нет, все как и было, себя ему было ничуть не жаль, вот только просто так удавиться он больше не хотел. Кто-то должен заплатить за то, что случилось. Сначала он думал, ему и платить за свои грехи, но выходит, не по его душу пришел ворог и не в довесок к нему побил тех, кто был ему дорог. Стало быть, и платить им. Что ж, никто вам не виноват.

У охотников есть правило: никогда не оставлять подранка. Случился такой, бросай все и добивай, потому как такой зверь становится опасным. Воины всех стран и народов придерживаются такого же мнения в отношении своих собратьев по ремеслу, а потому везде и во все времена было, есть и будет такое понятие, как контроль. Никогда не оставляй за спиной раненого противника. А вот гульды то ли от лени своей, то ли от самоуверенности этим правилом пренебрегли и оставили подранка.

Крестьяне устраивались вокруг лесной деревеньки хотя и временным, но обстоятельным лагерем. Даст бог, прогонят ворога, тогда они вернутся на насиженные места. Насчет леса для домов можно не переживать. Великий князь завсегда выделит его бесплатно. Не на боярские хоромы, понятное дело, но избы и кое-какие постройки сладить хватит. Чай, понимает, что не уберег свои земли, а потому людям помочь надо. Всего не восполнит, но хоть лес даром даст.

Виктор оставаться с селянами не собирался, нечего ему делать в лесах, не время прятаться. Умирать он тоже не собирался. Слишком просто для гульдов. Нет, он будет жить максимально долго и за это время заберет как можно больше жизней врагов. Он не боялся смерти, он был готов умереть, но к вопросу этому решил подойти рационально. Есть не хочется, но надо, потому как нужны силы. Жить не хочется, но надо, потому как мертвый уже ни до кого не дотянется, а счет у него большой.

Вооруженный старым ножом со сгоревшей рукояткой, парой выпрямленных скоб и напильником, у которого один конец заострен, как бронебойная стрела, это чтобы ручку насаживать, он направился на поиски врагов. Крестьяне пытались остановить его, да куда там. Кто станет их слушать, когда кровь кипит, словно адское варево в колдовском котле, когда ненависть все изнутри разъедает ядреной и всепожирающей кислотой.

Бабка Любава потом по всему лагерю бегала его искала, раны-то не шутейные, обработать бы, да только и смогла узнать, что ушел скоморох, а куда – не ведают. Чувствуй сейчас Виктор боль или дискомфорт, то непременно обратился бы к лекарке за помощью, потому как хворый боец уж и не боец. Может так случиться, что из-за необработанных ран уже к утру он будет лежать в бреду с высокой температурой. Но в тот момент он об этом не думал, просто позабыл о ранах, словно все еще был в горячке. Впрочем, скорее всего, так оно и было.

Двоих драгун он нашел неподалеку от крепости Обережной, где в осаде сидел воевода Градимир. Они оказались посыльными и двигались от крепости в сторону основной армии, ну да это их проблемы. Пропустив всадников мимо себя, он выскочил из-за дерева и с двух рук метнул две скобы, благо по весу они были практически равны, что в значительной степени облегчало задачу. Он успел выдернуть из-за пояса напильник и нож, когда понял, что добавки не требуется. Снаряды точно нашли свою цель, и оба наездника были мертвы, а Виктор обзавелся богатыми трофеями: четырьмя пистолями, парой карабинов весьма неплохого качества и парой кинжалов вполне приемлемой балансировки, подходящих для метания. Были еще два палаша, но их он предпочел пока оставить при лошадях, потому как пользоваться ими не умел.

Ага. Вот такой вот разочаровавшийся в жизни человек, который печется о трофеях. Он ведь не забыл и карманы убитых вывернуть и золотую серьгу у одного из них сорвал. И про серебряные крестики не позабыл. Одним словом, обчистил донага, обзаведясь парой крепких сапог, подошедших по размеру. Со второго обувь тоже снял – мало ли, товар хороший, практически не ношенный, сгодится. Странно? Действительно странно. А если еще подумать о том, что он все это делал, потому как собирался заработать… Очень странно.

В сумке одного из солдат он обнаружил тубус с грамотой. Безжалостно взломав печать, он взглянул на текст и понял, что нужно будет еще и язык выучить, потому как знание тоже сила, которая пригодится в предстоящей войне. Именно войне, потому как он намерен объявить гульдам войну. И не имеет значения, что ему ее не выиграть, главное, что он сумеет хорошенько пустить им кровь. Потому-то и добычей озаботился, в войне главное – деньги, это он помнил еще по прошлой жизни. А уж если он обзаведется соратниками, денег понадобится куда больше. Отчего-то подумалось, что в крепости непременно найдется человек, знающий гульдский. Не первый год враждуют, а не знать языка врага – глупость несусветная, тем паче на границе.

Думаете, захотелось ему в героя поиграть? Ничуть не бывало. Если в письме важные сведения, которые хоть как-то приоткроют воеводе замыслы противника, то тот сумеет накрошить гульдов куда основательнее, чем одинокий мститель. Подобраться к крепостным стенам оказалось задачкой не из простых, но ему это все же удалось. Был, правда, момент, когда он едва сдержался, чтобы не напасть на двоих солдат, устроившихся в секрете. В том, что упокоит обоих, он не сомневался, но вот насчет того, что сумеет сделать это тихо, были большие сомнения. А шуметь, когда вокруг полно вражеских солдат… Он кипел от злости, он был готов рвать всех и вся, но голову при этом не потерял, взирая на окружающее как-то со стороны.

Как выяснилось, прокрасться к стене оказалось все же проще, чем договориться со стрельцами. Ну да чего уж жаловаться, не стрельнули в незнакомца – и то хлеб. Сейчас время военное, сидят в осаде, пальнули бы – и были бы в своем праве. Долго пришлось убеждать, чтобы вызвали воеводу, но все же уговорил. И все это громким шепотом, переспрашивая друг друга по нескольку раз, потому как стены все же высокие. Но разобрались. Прибывший Градимир по голосу опознать Добролюба не сумел. Ничего удивительного: губы словно не свои, распухшие, потрескавшиеся и говор получался каким-то шепелявым. Пришлось помянуть некоторые эпизоды, известные им двоим из единственного совместного путешествия.

– Выходит, и впрямь ты. Сейчас тебя поднимут.

– Пустое, воевода, я тут покуражусь немного. Бечевку спустите, тубус прицеплю.

– Не хочешь оставаться, так тому и быть, да только подняться придется.

Ага, значит, все равно до конца не верит. Ладно. Если думает, что сможет оставить его за стенами, то сильно ошибается. Это в планы Виктора никак не входило. Спустили конец веревки. Он обвязался, дернул. Несколько сильных рук в мгновение ока взметнули его на многометровую высоту, завели в башню, где безбоязненно можно запалить факел…

– Раскудрить тудыть твою через коромысло!

– Отец Небесный!

– Свят, свят.

– Что, служилые, красавец? – ухмыльнулся Виктор, и стрельцы от той улыбки невольно вздрогнули. Из лопнувшего уголка губ потянулась струйка крови.

– Гульды? – глухо поинтересовался Градимир, который с большим трудом узнал в этом мужчине красавца-скомороха.

– Они, родимые.

– Где?

– На постоялом дворе.

– Приютное?

– Нет больше Приютного, пожгли село, но люди успели уйти. Ну, убедился, что я? Тогда держи вражью депешу, а я пошел обратно.

– Куда?

– Туда. Должок за мной тем аспидам, а я в должниках хаживать не привык.

– Один в поле не воин.

– Хм. Это как воевать, воевода. Коли с саблей наголо супротив строя, так какой тут воин, разве только храбрый и мертвый. А мне жить нужно, потому как, пока я буду жить, гульды все время будут жалеть, что не добили меня.

Сказано это было с такой мрачной решимостью, что в эти слова верилось сразу и бесповоротно. Вот пожалеют, как пить дать пожалеют.

К слову заметить, ничего важного в той депеше не оказалось, разве что Градимир удостоверился в том, о чем подозревал и раньше: против Обережной стояло около семи тысяч, при двадцати орудиях, которые спешно выставляли на позиции, и через день планировали начать обстрел стен. Выходит, четыре полных полка при кавалерии и артиллерии, которая внушала особое опасение, потому как среди этих пушек, если верить депеше, были сплошь дальнобойные крупного калибра. Если сумеют проломить брешь, мало не покажется. Вскорости ожидается прибытие мортир, а это совсем кисло. Остальная армия двинулась дальше, по направлению к Звонграду.

Вряд ли король рассчитывал с ходу овладеть этим градом, все же орешек не из простых да с историей боевой. Но вот пока пожалует великий князь, у них были все шансы взять пограничную крепость. А тогда можно контролировать какой-то клочок территории и наконец оседлать Большой торговый тракт – давняя мечта гульдов. Как бы к этому ни отнеслись другие страны, но сбросить со счетов тот факт, что на тракте появилось еще одно государство, они не смогут. Крепость стоит в этом месте неспроста: тут имеется единственный мост через широкую реку Турань, так что в обход тракта пути нет. Постенают купцы, не без того, да и достанут деньгу на новую пошлину, а свое возьмут потом, когда слегка приподнимут цены на товар.

Хотел было Градимир оставить бывшего скомороха, да только, внимательно посмотрев на него, решил, что ничего хорошего из этого не выйдет, потому как его сейчас остановить могла только смерть. Да и с той он станет спорить до хрипоты. И ведь даже ран, далеко не шутейных, сейчас не чует.

– Что думаешь дальше делать?

– Кровь ворогу пускать, что же еще-то. Хочешь весть подать?

– Был такой умысел.

– Человека дашь, проведу за посты, но далее пусть сам. Мне некогда гонцом бегать, – решительно отрезал Виктор.

– Коли кого другого, так мы и сами ведаем, как провести за посты, только мне тут каждый воин на вес золота.

– Так пошли кого из посадских.

– Ладно, решим без тебя. Идем.

– Куда, воевода? Сказывал же, что не останусь. – Виктор сделал решительный шаг к зубцам, явно намереваясь податься за стену, даже без веревки.

– Остынь, Добролюб. Никто тебя не думает оставлять. Разве ж не вижу, что проще убить, чем удержать. Только чего зря через секреты гульдские шастать. Уйдешь тихо, по реке.

– А там на лодках не дежурят? – проворчал Виктор больше для порядку.

Вот же дуболом. Ну что стоило спокойно сплавиться по течению, а не ломиться через посты и секреты с суши, изображая из себя крутого следопыта. Век живи, век учись, так дураком и помрешь. Хорошо хоть гульды уверены в себе дальше некуда и на посту ведут себя довольно шумно. Не горланят, понятное дело, но разговоры разговаривают, а тут уж какой секрет, баловство одно.

Нет, он, конечно, слышал о сидении под водой с полым камышом в качестве дыхательной трубки, вот только сильно сомневался, что у него такой номер пройдет. Тут, кроме знаний, нужно еще и умение, поди устрой все так, чтобы не всплыть в самый неподходящий момент. Пока сидишь, касаясь грунта, это контролировать можно, а как только дна не чуешь – и поплывешь по течению. Нет, на фиг эксперименты. Вон под берегом коряга, надо нарвать травы и затолкать за повязанную на голову тесьму. Вместе с корягой смотреться будет отлично, даже взошедшая луна не поможет разглядеть. А ты к тому же сможешь контролировать обстановку. В случае чего пара кинжалов в умелых руках – это вам не картошки дров поджарить.

Как и ожидал, сплавился без проблем, но направился не в тыл к гульдам, чтобы резать их, как курей. Ну скольких он мог упокоить в одиночку? Пять? Десять? Хотелось большего. Значительно большего, а для этого нужно подумать и подготовиться. Насчет «подумать» – это у него получилось спонтанно. Не случись того, что случилось, и он бы даже не думал в ту сторону. Стал бы бороться с ворогом, может, и не лицом к лицу, все больше из засады, но честным оружием. Смерть близких внесла свои коррективы. Особенно сильно переживал смерть Нежданы, при виде которой буквально вчера он плавился, словно воск. А эта кнопка – Отец Небесный, всего-то два месяца младенцу! – словно чувствовала это и ездила на нем почем зря. Бывало как раскапризничается и, пока он не возьмет ее на руки, не знает покоя. А оказавшись на руках отца, практически всегда тут же успокаивалась и начинала с ним заигрывать и гукать. И ее, живьем, в огонь!!!

Едва мысль свернула в эту сторону, как челюсти сами собой сжались с такой силой, что казалось, вот-вот начнут крошиться зубы. Из груди вырвался болезненный стон. И вызван он был вовсе не тем, что в исступлении Виктор начал колотить по твердой каменистой почве, вгонял в нее пальцы, словно в песок, ссаживал руки в кровь и срывал ногти, сгребая горсти земли. Нет. Той боли он не чувствовал. Рад бы, но не слышал он ее. В этот момент болела его душа или та малость, что от нее еще осталась.

Истерика продлилась недолго, но за это время он словно постарел на несколько лет. Те несколько минут, когда он потерял над собой контроль, выжали из него последние силы, потому как встать и продолжить путь он не мог. Но надо. Надо, иначе его близкие останутся неотмщенными. Он потом узнает, кто именно был на той усадьбе. Узнает и найдет всех, до последнего, а сейчас, чтобы заглушить боль, нужно выместить разъедающую его злость хоть на ком-нибудь.

Добраться до лошадей удалось, только когда полностью рассвело, однако словно и не было суток, проведенных на ногах: голова ясная, тело переполняет энергия, он готов горы свернуть. Однако вместо того чтобы немедленно двигаться в путь, он полез в переметные сумы. Не могли солдаты отправиться в дальний путь, не прихватив с собой хоть что-нибудь. Так оно и оказалось. В одной из сумок он нашел большой кусок копченого мяса, сыр и хлеб, в другой обнаружился еще и шмат сала. Так что вопрос с пропитанием не стоял. Он был в другом. Есть не хотелось. Виктор сумел себя пересилить. Уставившись на еду в своих руках, как на врага, стал с остервенением рвать ее зубами и жевать так, словно перемалывал вражьи кости. Да, без аппетита. Да, через не хочу. Да, где-то и с отвращением. Но он ел. Ел, потому что для мести нужны силы, а их не будет, если не есть.

Дальнейший его путь был на пожарище постоялого двора. Нет, он не хотел подзарядиться энергией ненависти, хотя это и произошло само собой. Огонь уже полностью потух, даже дымок не курился над пепелищем. Вчера, когда он уходил, все здесь еще пыхало жаром, сегодня лишь некоторые участки были едва теплыми. Он обошел весь двор и, найдя останки погибших, снес в сторонку, за огород. Вооружившись лопатой, начал копать братскую могилу. От Ждана осталось не так уж мало, потому как он был в небольшом помещении, от женщин – меньше, ведь они были в двухэтажном бревенчатом доме, от малютки – совсем уж мало… Но останки были, и он, давясь слезами, предал их земле, водрузив самодельный кривоватый крест из подгоревших досок.

Был еще один приступ безудержной истерики, и длился он на этот раз куда как дольше. Над пепелищем разнесся звериный вой, который звучал на одной ноте, змеей заползая в душу и заставляя ее леденеть от страха. Не мог так кричать или все же выть человек, только зверь лютый, переполненный болью, ненавистью и злобой, а может, и не зверь, твари Божьей все же такое не дано… Он едва нашел в себе силы не отдаться ярости, сохранив где-то в глубине остатки разума. По-глупому спровадить себя на тот свет… Нет, он не доставит такой радости гульдам.

В этом мире еще не было банков. Вернее, они уже зарождались в западных державах и вполне существовали их аналоги в империи, но у славен не было даже намека на них, а потому деньги хранили кто где мог, в основном доверяя свои капиталы земле. Виктор не был исключением. Уложив свое серебро в два кувшина, закопал их в разных местах. Сейчас ему нужен был один из них, который нашелся именно там, где и искал его хозяин.

Затем он прошел в погреб. Понятно, что и его, и кладовку, и ледник гульды выгребли подчистую, но была у него надежда, что необходимое ему он найдет именно там, где оно и было. Все верно. К чему солдатам то, что нельзя ни съесть, ни выпить, ни выгодно продать. Горшок стоял там, где и должен был, – в темном углу справа от входа, разве что крышка была откинута. В нем хранился яд, который он специально заказывал одному из купцов, когда подворье начали одолевать крысы и мыши. Без кошки и дом не дом, но Виктор купил котенка, чтобы тот с детства привык к дому и его обитателям, а пока тот – вернее, та, потому как это была кошечка, – подрастет, решил обойтись ядом, хотя он и стоил дорого. Однако много его израсходовать не успели: кошка очень быстро начала охотиться сначала на мышей, а потом переключилась и на крыс. И странное дело: до ближайшего жилья не меньше двух верст, а эта красавица нашла-таки себе женишка. Точнее, женихи нашли себе невесту. Обитатели постоялого двора вдруг стали замечать, что по подворью шастают посторонние коты, не постоянно, но все же. А по весне и вовсе никакого спасу от их ора. У-у-у, гады, и почему-то всегда ночью!

Так вот, яд стоял в углу, никому не нужный и всеми забытый. Не нужный до этого дня, потому как теперь в нем появилась большая потребность. Не зная, сколько требуется расходовать этого зелья, Виктор от жадности, а скорее все же по неосведомленности, закупил его слишком много, заплатив звонким серебром. А вот продать никак не получалось. Ну какой крестьянин станет платить за яд, если можно раздобыть кошку. Это встарь кошки жили только на боярских да купеческих подворьях. В последние сто лет завести кота не проблема. Оно и для хозяйства полезно, и для души приятно, потому как очень ласковая животина.

Как ни странно, этот яд не был чем-то уж из ряда вон. Многие алхимики были одержимы идеей получения золота из других металлов. Одним из основных ингредиентов, используемых ими, была руда желтоватого цвета. С золотом у них как-то не ладилось, а вот белый порошок, получаемый в результате опытов, можно было применять в весьма специфической области. Растворяясь в жидкостях, не меняя ни их цвета, ни запаха, он оказался практически идеальным ядом, так как крыс и мышей обмануть все же очень трудно, в особенности первых. Виктор склонялся к мысли, что это мышьяк, но полностью уверен не был. Впрочем, какая разница. Если исходить из предупреждений купца, яд был крайне опасен и для человека, а это как раз то, что нужно.

Очень трудно было подобрать удобное время для осуществления задуманного. От того, насколько все удачно сложится, зависело и то, насколько эффективно Виктор выступит со своим соло. А партия задумывалась грандиозная. Если все части плана лягут так, как надо, результат должен будет превзойти все ожидания.

Хорошо бы взять в свои руки подвоз горячительного к маркитантам, но это невозможно. Даже если он предложит пиво по цене, вдвое меньшей, чем другие торговцы, эти не станут иметь с ним дело. Ради одной выгодной сделки потерять годами наработанных поставщиков никто не захочет, да и не так уж много на этом можно заработать. И разумеется, такая сделка сама по себе вызовет подозрения. К тому же его внешность никак не располагает к доверию. Нет, поставить отравленное пиво не получится. Значит, нужно будет отравить то, что уже имеется у маркитантов. Вот только отравитель из него тот еще.

Виктор в очередной раз внимательно осмотрелся по сторонам. Вроде никого. Да и не должно было никого быть. Ведь он еще ничего не совершил, так что и выслеживать его некому, задуманное пока было в его голове. Но, как говорится, от случайностей никто не застрахован, зачастую именно благодаря случайным свидетелям преступников и выводят на чистую воду. Он не был в этом абсолютно уверен, но много о том читал. Ему-то все равно, а вот тому, к кому он направлялся, нет.

Домик, к которому в сгущающихся сумерках подбирался Волков, принадлежал одному престарелому алхимику. Несмотря на свой преклонный возраст, он все еще пытался получить столь желанный результат, а именно раскрыть секрет получения золота из недрагоценных металлов. Об этом старике Виктор знал давно, еще с тех пор, когда скоморошил. Алхимик проживал на окраине села, предпочитая уединение. Секрет получения золота он еще не раскрыл, но и не сказать что сильно бедствовал. Как видно, ему все же удавалось зарабатывать на жизнь своим ремеслом.

Хозяин сейчас находился во флигеле, и, если принюхаться к запахам, доносящимся оттуда, там и располагалась его лаборатория. Виктор пробрался к небольшому оконцу, забранному слюдой, и заглянул за приоткрытую створку. В открытом очаге горит огонь, над которым на треноге стоит медный сосуд с трубкой в верхней части. К трубке крепится стеклянный змеевик, уходящий в еще одну емкость. Идет очередной эксперимент. Посредине – большой стол, заставленный стеклянной и керамической посудой самых различных форм и размеров, а также отличающихся по качеству исполнения: есть из плохого, мутного стекла, а есть и из абсолютно прозрачного. Для чего все это, в общем и целом Виктору было понятно, – для экспериментов, но в частности… Ну и пусть его, каждый должен заниматься своим делом. Главное, хозяин знает, что тут да как, остальное неважно.

Так, алхимик, похоже, один. Это что же, не озаботился учеником или того просто нет в лаборатории? И это неважно. Главное, что этот здесь, а возможных свидетелей нет. Виктор еще раз бросил взгляд по сторонам, вот же паранойя. Как-то он слышал от своего знакомого: если хочешь обратить на себя внимание, то постоянно оглядывайся, старайся вести себя скрытно, чтобы тебя не заметили, и тогда тебя гарантированно запомнит большинство из тех, кто увидит. Когда человек ведет себя естественно и даже слегка развязно, то на него зачастую не обращают внимания, его не запоминают, потому что он не выпадает из общей картины поведения. По всему выходило, что самое разумное – это открыто пройти по двору и, не таясь, пройти прямо в дверь флигеля. Но вот отчего-то накатило, и он, наоборот, всячески старался остаться незамеченным. Это ему удалось, но, скорее всего, потому, что поблизости от дома никого не оказалось.

– Кто тут? – Голос старческий, скрипучий и явно недовольный, не иначе как Виктор отвлек алхимика от увлекательного занятия.

– Здравствуйте, мэтр.

– С кем имею честь? – Старик внимательно осмотрел вошедшего и вперил в него вопросительный взгляд.

– Мое имя не имеет значения. Я тот, кто готов щедро заплатить за ответы на кое-какие вопросы, которые вам ведомы, как никому другому.

– Интересно. На какие вопросы хочет получить ответы славенин, расписанный ранами, словно распоследний каторжник после казни на центральной площади? – Ага, акцент сразу выдал Виктора, да и бог с ним. – Еще более интересно, что человек с обликом висельника не хочет ограбить меня, а желает предложить мне плату.

– Не из трусливого десятка, это уже хорошо.

– Я свое уже давно отбоялся, молодой человек. Так чем могу быть полезен?

– Мэтр, у меня имеется вот этот порошок, попросту яд, и мне хотелось бы знать, сколько его нужно насыпать в бочку с пивом, чтобы испившие того благословенного напитка померли не сразу и, мало того, чтобы действие яда проявилось не раньше чем часа через три после питья.

– Хм. Довольно откровенно. И почему я должен думать, что вас не подослали, чтобы выведать, не имею ли я отношения к отравителям?

– Потому что для этого вовсе нет необходимости наносить на лицо такие раны. Потому что ответы на мои вопросы ни в коей мере не указывают на то, что вы отравитель. Они указывают лишь на то, что вы хорошо разбираетесь в своем деле. К вам обратились с просьбой поделиться своими знаниями, и вы это сделали.

– Я так понимаю, это работа гульдов?

– А разве то, что Гульдия напала на Брячиславию, еще не известно всему пограничью?

– Разумеется, известно, как и то, что купеческие караваны изменили маршруты движения и сейчас вынуждены двигаться в обход. От этого те, кто живет за счет дороги, сейчас пребывают в плачевном состоянии. Выходит, возникло желание поквитаться?

– Неодолимое.

– Понимаю. Но не одобряю.

– А сожжение заживо младенцев ты одобряешь, старик? – Виктор сам не заметил, как его тон из слащаво-вежливого, подыгрывающего алхимику, вдруг стал жестким, а в собеседника воткнулся свирепый взгляд. Но тот понял все верно: не для него предназначался этот взгляд, не он был объектом ненависти.

– Вот оно как. Давай сюда свой порошок. Ага, знакомо, знакомо. Вот такого количества будет вполне достаточно. Получается, у тебя порошка хватит на десяток бочонков. Если судить по твоему разочарованному виду, ты ожидал куда большего.

– Да, мэтр.

– Их так много? Злодеев?

– Очень много.

– Ненависть – плохой советчик и спутник жизни.

– Знаю, но поделать с собой ничего не могу, во мне только она и осталась, с нею я просыпаюсь, с нею и ложусь, когда забываюсь сном от усталости. Да только сон мой краткий, потому как покоя не ведаю. Вы можете продать мне нечто подобное?

– Я-а-а…

– Никто не видел, как я сюда пришел, никто не увидит, как уйду, о том же, где я взял яд, я забуду сразу же, как переступлю порог этого дома. В конце концов, вы всегда можете сказать, что продали яд тому, кто божился, что тот ему необходим для борьбы с крысами.

– Но я-то знаю.

– Да перестаньте. – Виктор бросил на стол глухо звякнувший кошель. – Здесь сто рублей, в пересчете на талеры – почти двести. Монеты славенские, но вы живете неподалеку от границы, так что этим никого не удивишь.

– Большие деньги.

– Да уж, немалые.

Вересень – сентябрь.